Кофеин

Микрофон в «Кофеине» всегда бил током. Не сильно, а так мелким, противным укусом в губу, если приблизиться слишком близко. Но я всё равно приближалась. Мне нужно было, чтобы они слышали каждую согласную.

Волосы у меня тогда были розовые. Ядовито-розовые, цвета дешёвой жвачки, которую жуёшь пять минут, а потом она становится как резина. Или не ядовито-розовые. Может, просто грязно-розовые. Я вылила на голову два тюбика «Тоники» в ванной, заляпала белую раковину так, что потом оттирала её доместосом до слёз из глаз. Зато в зеркале был кто-то другой. Не та девочка, которая сидит на кухне и ждёт. В зеркале была проблема. Яркая, злая проблема.

Я стояла на деревянном помосте из двух палет посреди запаха пережжённого эспрессо и дешёвого крафтового разливайкиного пива, которое здесь кстати наливали из-под полы. Город N играл в богему. Октябрь, кажется. Или ноябрь. До ковида, точно. Времена, когда можно было целоваться с незнакомыми людям и не думать про какие-то вирусы с S-белком.

Я обхватила стойку микрофона двумя руками. Пальцы ледяные, а ладони потные и через секунду начала рубить голосом воздух. Стихи вылетали как манифесты пули.

+ + + +

Я орала матом в этот дурацкий фонящий микрофон. Я выплёвывала слова так, будто бросала камни в толпу. Кто-то в заднем ряду парень в круглых очках хохотнул. Девушка за столиком у окна поперхнулась кофе. А мне было охуенно.

У меня внутри, там, где обычно лежит мокрый песок в животе, вдруг всё вспыхнуло. Адреналин ударил в виски. Я была богиней этого крошечного помещения на Апрельской набережной.

Я контролировала воздух.

Я делала паузу и они замолкали.

Я повышала голос и они вздрагивали.

Мне казалось, что если я скажу им встать и выйти в окно они выйдут.

Или мне казалось. Не знаю.

Это длилось несколько минут. Четыре стихотворения.

Когда я закончила, хлопали громко. Свистели. Я спустилась с палет, и ноги вдруг стали ватными, как будто из меня разом выкачали всю кровь. Колени дрожали. Кто-то похлопал меня по плечу: «Маш, это разрыв». Кто-то сунул мне в руку пластиковый стаканчик с чем-то крепким и сладким. Я выпила залпом, даже не поняв, что это. Горло обожгло.

Я смеялась, курила на крыльце «Кофеина» с людьми, имен которых сейчас даже не вспомню, стреляла сигареты, хотя в кармане была своя пачка. Мне нравилось быть этой розово-волосой, громкой, сломанной девчонкой, на которую все смотрят. Травма как эстетика. Боль как бейдж на куртке: смотрите, я пиздец какая сложная, не подходите. Или подходите, но пеняйте на себя.

А потом вечеринка закончилась.

Свет включили. Стало видно грязные разводы на полу и пустые стаканы.

Я шла домой пешком. Три остановки по проспекту.

Адреналин уходил, и на его место возвращалось тело. То самое тело, которое я так хотела оставить на сцене. Живот сжался привычно, глухо. Ветер забирался под куртку, трепал розовые пряди, и они лезли в рот. Вкус у них был химический.

Двор. Лавочки под снегом. Или под дождём. Не помню.

Помню только жёлтый свет фонаря, который мигал, и я считала: раз, два, три. Двадцать. Мигнул.

Подъезд. Лифт. Четвёртый этаж. Ключ в замке.

Я открыла дверь. В коридоре пахло жареной картошкой и его кроссовками.

Он сидел на диване в комнате. В спортивных штанах, с телефоном в одной руке и банкой пива в другой. Телевизор работал без звука мелькали какие-то цветные пятна.

Я сняла куртку. Сердце всё ещё колотилось по инерции. Мне хотелось, чтобы он спросил. Чтобы он увидел этот остаточный свет на моём лице.

Он не повернул голову.

– Ты где была так долго? спросил он. Голос ровный, пустой.

– В «Кофеине». Я же говорила. Я читала стихи.

Я встала в дверном проёме. Розовая, яркая, всё ещё пахнущая чужим табаком и чужим восхищением. Он оторвал взгляд от экрана. Посмотрел на меня снизу вверх. Изучил мои волосы, мои размазанные стрелки, мою позу. Усмехнулся. Одним уголком рта.

– Опять орала там свою депрессуху?

Я замерла.

– Я не орала депрессуху. Им понравилось.

Он сделал глоток пива и вытер пену с губы.

– Маш. Ну кому там что понравилось? Студентам недоделанным? Иди умойся, у тебя тушь потекла. Выглядишь как клоун. И забери тарелку с кухни, я поел.

Пять слов. Пять дурацких слов и богиня подвала на Апрельской исчезла. Микрофон выключился. Воздух снова стал обычным, спёртым воздухом квартиры в городе N.

Я не послала его. Я не закричала «пошёл нахуй, ты ничего не понимаешь». Я даже не хлопнула дверью.

– Ладно, – сказала я тихо.

Я пошла на кухню. Взяла его жирную тарелку с остатками кетчупа. Поставила в раковину. Включила воду. Она шумела, смывая кетчуп, а я смотрела на воронку слива, чувствуя, как свинцовое что-то в животе становится тяжелее.

Потом я пошла в ванную. Включила свет. Посмотрела в зеркало.

Тушь действительно потекла. Я намочила ватный диск мицелляркой и начала тереть глаз. Тёрла сильно, до красноты. Потом посмотрела на свои руки и они дрожали, но не так, как на сцене от адреналина, а мелко и глупо, как у человека, который только что понял, что вся его громкость это способ не слышать, как тихо его уничтожают дома.

Или мне так казалось. Не знаю.

Я достала телефон из заднего кармана джинсов. Открыла чат с «Двумя символами». Пальцы сбивались по клавиатуре и написала тебе: "читала в кофеине. орала матом со сцены. все хлопали. щас пришла домой, он сказал что я клоун, и я мою его тарелку"

Отправила.

Бросила телефон на стиральную машинку. Включила холодную воду ещё раз и подставила под неё руки. Вода пипец ледяная.

Телефон завибрировал через пару минут.

Вытерла руки о джинсы, взяла его.

Два символа ответил: "волосы крутые. не смывай"

Я смотрела на экран с мессенджером. Потом включила фронталку посмотреться. Потрогала ядовито-розовую прядь. Я не понимала откуда ты знаешь про волосы, я же не кидала тебе фото. Может, угадал. Может, я упоминала. У меня часто выпадают такие куски из памяти.

Я не стала смывать макияж до конца.

Выключила свет. Вышла в коридор.

Телевизор в комнате мелькал цветными пятнами. Он лежал на диване и смотрел в телефон.

Я прошла мимо, легла на край кровати, спиной к нему. Подтянула колени к животу.

Завтра я проснусь, и розовый цвет покажется мне слишком ярким. Может, начну носить шапку. Может, перестану читать стихи в микрофон. Может, начну писать их шёпотом, ночью, в заметки айфона, чтобы никто не услышал. Или нет. Не знаю.

Но в ту ночь, засыпая, я всё ещё чувствовала на губах тот противный, спасительный удар тока.