Глава 6
Я продала вейп девочке с чужим паспортом и даже не почувствовала ничего особенного. Вообще-то почувствовала, конечно. Как минимум холод упаковки в ладони и то, как у меня в пальцах на секунду отключилась сила, будто рука сама решила: не держи это, не смотри, не лезь туда, где больно. Но внутри ничего. Ни щелчка, ни стоп, ни "ты что делаешь". Пустота, аккуратная, как кассовый чек.
Потом я думала об этом весь вечер и всё равно не могла понять: это было вчера или я уже перепутала дни. У меня так бывает. Если место маленькое, свет одинаковый и люди говорят как будто одним голосом вот это, пакет, картой календарь превращается в кашу. Хочешь воскресенье, хочешь среда. Главное, что я стою за кассой и делаю вид, что это нормальная работа.
Я устроилась в табачку.
Не в магазин, который называется магазином. В павильон. Снаружи над входом латинскими буквами написано Pavilion, как будто это часть торгового центра, который так и не достроили. На самом деле: пятнадцать квадратов между аптекой и парикмахерской на проспекте Мира. Внутри три витрины, холодильник со снюсом и грелками, терминал, который зависает раз в два часа (или раз в час зависит от настроения), и запах жижи для вейпа.
Запах такой, что первую неделю ты его ненавидишь. Вторую перестаёшь замечать. Третью приходишь домой, снимаешь куртку, и тебе кажется, что все шмотки на вешалке тоже пахнут. Можешь мыть голову, сколько хочешь кончики всё равно уже как дешёвая пепельница. И самое страшное не это. Самое страшное что ты к этому быстро привыкаешь. Быстро, как к любой ерунде в этой жизни.
Деньги нормальные. Лучше, чем раньше.
Раньше я работала копирайтером.
Нашла вакансию через hh ru студия веб-дизайна, креативная команда, молодой коллектив, на собеседовании угостили кофе из автомата и показали open space с пуфиками. Я подумала: вот оно. Полюби работу и тебе не придётся работать ни дня. Я буду писать днём, а вечером вести блог, как Lena Dunham. Я айтишница. Ура.
Первый месяц я писала тексты от сердца. Про завод по производству картонных коробок как будто это биография человека, который всю жизнь мечтал делать именно коробки, и вот он сделал. Про компанию кейтеринга как будто еда на корпоративах спасает людей от одиночества. Я вкладывалась. Я старалась.
Мне присылали правки.
"Вот семантическое ядро. Вот ключи. Вставь коробки картонные купить город N три раза. Плотность 2%. Заголовок H1 переделай".
Через три месяца я просто записывала то, что мне диктовал заказчик своим косноязычным ртом, и превращала это в SEO. Глаголы в повелительное наклонение. Списки. Подзаголовки. Ключи жирным.
Я думала: это работа для настоящих писательниц. А тут нужно просто попасть в поисковый запрос.
Выгорела за полгода. Ушла.
А ещё раньше в интернет-магазине чего-то здорового. ЗОЖ. Там продавали добавки, протеины, массажёры для суставов, или это был другой магазин, я не уверена. Я помню только одну вещь точно: рядом со мной сидела девочка с длинными ногтями и наклейками-ромашками. Она стучала по клавиатуре как будто ногтями по стеклу. Клик-клик-клик. Это воспоминание у меня почему-то не стирается.
Та девушка с ногтями менеджер. Она принимала заказы по телефону, и ей звонили каждые минут пятнадцать-двадцать. Этот звонок стал мне саундтреком: дзынь и она уже сладким голосом да-да, записала. Я даже помню мелодию, хотя не помню название. Что-то тупое и прилипчивое, типа: ла-ла-танцы, ла-ла-засранцы, потеряли сланцы. Или это вообще не та песня? Может я её сама придумала, потому что иначе не объяснить, почему меня так бесило.
Однажды после работы мы пили у неё дома красный вермут. Не мартини, другой. Я реально не помню какой, а если бы хотела рекламировать бренды, то вела бы блог, а не выжигала себе желудок чужими вечерами. Меня потом крутило так, будто внутри кто-то стирал мой кишечник на быстрой стирке. И я тогда окончательно поняла: алкоголь не моё. Все эти киношные образы девушка и бокал, и она такая красивая, и ей легче. Нахуй эти фильмы. Мне не легче. Мне тупо больно и стыдно.
Табачка оказалась проще. Не в смысле легче в смысле честнее.
Первый день в табачке был вторник, кажется. Или среда. Я пришла в десять. Хозяин показал всё ровно за семь минут: где что лежит, как пробивать, куда нажимать, как работает валидатор, кстати, он такой же, как в автобусе, только новый, не зависает. Он сказал: Разберёшься. И ушёл. Просто ушёл. Оставил меня одну, как будто отдал ключи от чужой квартиры и такой: живи.
Я стояла за кассой и смотрела на витрину. Снюс разложен по цветам белые, зелёные, чёрные пачки. Крепость написана цифрами, которые ничего мне не говорили. 45 мг. 25. 18. Это как температура? Как заряд батареи? Как срок годности? Я не знала. Рядом стояли вейпы пластиковые, яркие, как игрушки из автомата возле вокзала. Ледяная дыня. Ягодный микс. Тропический бум.
Кто придумывает эти названия. Кто в трезвом уме сидит и думает: вот, да, это будет называться тропический бум и все такие: гениально.
Первый покупатель пришёл через двадцать минут. Мужик лет сорока, в рабочей куртке. Подошёл к витрине, ткнул пальцем в чёрную пачку.
Этот.
Я взяла. Пробила. Он расплатился qr-кодом. Ушёл. Я даже не успела испугаться.
Я не была готова к тому, сколько людей покупают снюс.
Девушки. Парни. Иногда бабушки те самые, в платках, с сумками на колёсиках, которые пахнут мокрой тканью. Приходят, кивают на витрину, говорят пакет и всё. Никаких разговоров. Как будто это хлеб. Как будто я просто продавец хлеба, и хлеб у меня никотин.
Через некоторое время я уже запомнила несколько лиц.
Парень в кепке приходит ровно в двенадцать, платит наличными, сдачу не берёт. Я даже время начала засекать: 12:03. 12:04. 12:02. Никогда позже двенадцати пяти. Никогда раньше двенадцати. Как будто у него будильник на снюс.
Девушка с красными волосами постоянник по вейпу, всегда один и тот же. Ледяная дыня. Она говорит это так, как будто заказывает кофе. Я думаю, что если бы она заказала кофе, он был бы тоже ледяная дыня.
Мужик в костюме кальянный табак, крепкий. Каждый вечер, после 20:30 и всегда просит посоветовать новый вкус. Я советую наугад. Он покупает. Приходит на следующий день. Значит, нормально. Или ему всё равно.
Я начала замечать ритм. Утром мало. В обед поток, как будто кто-то открывает кран. Вечером тише. Ночью только случайные: те, кто возвращается откуда-то или идёт туда. Они покупают быстро, не разговаривают, смотрят в пол, как будто стесняются того, что у них есть рот.
Иногда мне кажется, что они стесняются не покупки. А того, что они вообще здесь. Как и я.
Он написал первым.
Обычно он звонит и говорит долго, как будто растягивает слова руками, проверяет, не порвутся ли. А тут просто текст:
Hi! Ты реально устроилась в табачку?
Я ответила через час. Специально. Как будто мне было что обдумывать. На самом деле я просто забыла. Или не забыла, а мне было приятно его заставить подождать. Я не уверена.
Да. Устроилась. Платят нормально.
Он долго молчал. Потом:
Окей.
Одно слово. И в этом Окей. было столько всего, что лучше бы он написал что-нибудь грубое. Типа: ну и дура. Было бы честнее. Понятнее. Я бы огрызнулась. Мы бы поспорили. Мы бы разошлись как обычно.
А он написал Окей. и снова пропал на несколько дней.
И я весь вечер думала об этом Окей., как о кости, застрявшей в горле. Ты не умираешь, но дышать противно.
Он никогда не говорит прямо. Он кладёт слова рядом и ждёт. Как камни на дороге. Ты идёшь, не замечаешь. Потом спотыкаешься через неделю и понимаешь: вот оно.
Раньше он говорил про никотин. Про лёгкие. Про аддикцию. Не про меня, хоть я и часто курила вообще. А я слушала и делала вид, что это не про меня. Я много чего умею делать вообще. Делать вид мой главный навык. Я даже иногда не понимаю, делаю вид или правда так думаю. Может сейчас он тоже ждёт. Когда я сама споткнусь.
Хозяин приходит почти каждый день до обеда.
Садится у входа на какую-то деревянную табуретку непонятно, откуда она взялась, но она всегда там, как часть интерьера и ест небольшой бургер. Иногда проверяет кассу. Иногда просто сидит и молчит. Молчит он хорошо: без давления, без ну как, без ты что тут забыла.
Обычно диалог такой: Справляешься?
Да.
Хорошо.
И всё.
Доедает бургер и уходит, даже обёрточную бумагу забирает с собой, чтобы выкинуть в уличную мусорку. Я смотрела ему вслед каждый раз когда он уходил, чтобы посмотреть куда он выкинет бумажку и думала: вот так, наверное, и живут люди. Приходят, делают своё дело, уходят. Без объяснений. Без слёз. Без переписки в три часа ночи.
Я так не умею.
Однажды девушка с красными волосами задержалась, но пришла и долго стояла у витрины, смотрела на вейпы, потом на меня, потом снова на вейпы, как будто пыталась прочитать в пластике или моём лице ответ на свою жизнь.
– А какой лучше?
Я не знала. Они все одинаковые: пластиковые трубки с химией, которые пахнут так, будто кто-то пытался сделать сиги в лаборатории и переборщил с ароматизатором. Но я сказала:
– Этот.
И ткнула пальцем в тот, что стоял ближе. Она купила. Ушла. В другие разы она никогда не спрашивала совета.
Я поняла: людям не нужны точные рекомендации. Им порой хватает услышать любой ответ, чтобы снять с себя ответственность и не думать самим. Я их понимаю. Я тоже люблю, когда мне говорят так догматично как в библии.
Мама спросила про работу. Как обычно коротко, без деталей, будто она боится застрять в разговоре:
Новая работа?
Да.
Ну, хорошо.
Она не спросила, какая. Не спросила, почему я ушла со старой. Может она даже не помнит, где я работала раньше. Или помнит, но ей всё равно. Или ей не всё равно, но она не умеет спрашивать так, чтобы не обидеть. У неё своя жизнь: банк, ипотека на дачу, компьютер на работе, который опять тупит, и истории про коллег, которые я слушаю вполуха вечерами за ужином.
А если бы я сказала правду? Работаю в табачке, мам. Продаю снюс школьникам. Они приходят и говорят, что им восемнадцать, а я делаю вид, что верю. Что бы она сказала? Ну, хорошо? Или что-то другое? Не знаю. Не проверяла.
Однажды пришла девочка.
Лет шестнадцать, может семнадцать. Высокая, худая, в куртке на два размера больше, рукава закрывают пальцы. Она подошла к витрине, долго смотрела, потом тихо сказала:
Мне вот это.
Пальцем в самый крепкий.
Я посмотрела на неё. На лицо. На глаза. На то, как она держит плечи будто готова в любой момент убежать.
Паспорт есть?
Она достала паспорт сразу, без паники. Я даже не успела почувствовать себя взрослой и важной. Просто вынула, протянула как билет.
А я взяла и на секунду стала инспектором границы.
Как в Papers, Please. Игра про пограничника вымышленной Арстотцки ты сидишь в будке, проверяешь документы, пропускаешь или не пропускаешь. Каждая ошибка штраф. Каждое нарушение последствия. Игра учит: правила важнее людей. Или люди важнее правил. Ты сам решаешь.
Я играла в неё ночами. Запомнила каждую деталь: печати, даты, несоответствия. Запомнила лица пикселных людей, которые умоляют пропустить, врут, плачут. Запомнила, как рука тянется к кнопке Одобрить или Отказать.
Сейчас я держала паспорт девочки и думала: вот оно. Я инспектор.
Руки автоматически взяли товар: пластиковая упаковка была холодной. И от этого холода мне захотелось быть хорошей. Прямо на секунду захотелось открыть, посмотреть дату, сравнить лицо, сделать всё правильно. Как в инструкциях. Как в рекламе про ответственную торговлю.
Как в игре, где за каждую ошибку штраф.
Но я точно помню, что подержала паспорт в руке секунду, две и вернула. Пробила товар. Она расплатилась и ушла быстро, почти бегом. Колокольчик над дверью звякнул, как в дешёвом кино.
Я смотрела ей вслед и думала: ей же точно нет восемнадцати.
И тут же думала следом: а может, есть и мне хочется в драму. Может мне удобнее думать, что она школьница, чтобы я могла потом ненавидеть себя красивее. Я правда не знаю. Я не посмотрела. Я специально не посмотрела.
А хозяин говорил: Паспорт спрашивай всегда. Если выглядит младше двадцати проверяй дату. Он не говорил, что делать, если дата правильная, а лицо нет. И не говорил, что делать, если ты не хочешь смотреть.
Я ничего не сделала. Внутри было сухо, как будто кто-то выключил слюну. Я сглотнула, и горло царапнуло. Это не чувство вины. Это просто тело напоминает, что оно живое.
В Papers, Please есть концовка, где инспектор сбегает. Бросает будку, документы, штампы и просто уходит. Я прошла игру двадцать раз. Ни разу не выбрала эту концовку.
Всегда сидела в будке до конца.
Вечером я стояла у окна и курила. Не свою сигарету взяла из пачки, которую кто-то забыл на кассе. Такое бывает: клиент оплатил картой и забыл пачку, и я ничего не сказала, а он не вернулся. Дешёвые, крепкие, царапают горло. Я не курю обычно. Или если курю, то редко. Когда надо занять руки. Когда надо сделать паузу между мной и всем остальным.
Сигаретный дым был густой, я чувствовала как он оседал на языке. Я выдохнула и на секунду увидела себя со стороны: девочка в павильоне между аптекой и парикмахерской, которая продаёт никотин и притворяется, что это просто работа.
Напротив парикмахерская. В окне девушка стригла кого-то, двигалась быстро, точно, как будто у неё внутри есть метроном. Я смотрела и думала: вот она знает, что делает. У неё есть навык. Она пришла, научилась, теперь стрижёт.
А я что умею? Пробивать снюс. Говорить этот. Делать вид, что помню вещи, которых не было. Врать так, чтобы даже не напрягаться.
Сигарета кончилась. Я бросила бычок в урну и вернулась внутрь. На губах осталось ощущение, будто я лизнула батарейку.
На следующий день он написал длинно. Про книгу, которую читал. Про эффект наблюдателя. Про то, как люди меняют поведение, когда знают, что за ними смотрят. Обычное его умное, аккуратное, чуть раздражающее, потому что в этом есть контроль. Он будто всегда держит в руках сильную карту, а я только свои ключи и жвачку в кармане. В конце он добавил: Кстати, ты там как? На новом месте?
Я смотрела на это ещё минут десять. Что ответить? Нормально? Привыкаю? Продала снюс девочке с чужим паспортом и мне всё равно? Мне не всё равно, но я не умею это чувствовать?
Я написала: Норм. Отвечу позже, сейчас очень занята.
Он не ответил. Может понял. Может не понял. Может ему тоже всё равно. Может он просто тоже занят. Мне всегда удобно думать, что людям всё равно. Так легче не быть никому должной.
Как-то пришёл мужик. Пьяный так, что даже чуть качается, слова цепляются друг за друга, как мокрые волосы за шею. Попросил вейп. Я дала. Он достал купюру скомканную, влажную. Я взяла, разгладила, пробила. Пальцы потом пахли как железо из чужого кармана. Он стоял и смотрел на меня долго. Не в смысле флиртует. В смысле как на товар в витрине. Как будто проверяет, настоящая я или пластиковая.
Ты молодая совсем.
Я кивнула. Мне хотелось сказать: я вообще-то взрослая. Но это было бы смешно.
Зачем тут работаешь?
Я пожала плечами.
Деньги нужны.
Он засмеялся коротко, без радости, но по-доброму.
Деньги всем нужны. Но не все в табачке сидят.
Он взял вейп и ушёл, на выходе весело помахал рукой.
Спасибо, до встречи.
Я осталась стоять и думать: а правда. Зачем я тут?
Деньги да. Но ещё здесь никто не задаёт вопросов. Здесь люди приходят, берут своё, уходят. Никаких привязок. Никаких обещаний. Никаких как ты себя чувствуешь. Может мне нравится это место. Маленькое, тесное, с запахом никотина и пластика. Место, где можно быть никем. Где ты просто руки, которые пробивают товар.
Может я специально выбрала место, где не нужно быть собой. Хотя кто сказал, что я вообще знаю, кто я.
Однажды я купила себе снюс. Не купила, конечно. Взяла из витрины, когда никого не было. Сунула в карман. Я могла бы потом положить деньги в кассу. Я даже подумала об этом. И кажется не положила. Или положила. Я не помню. Возможно, это мелочь, но мне почему-то хочется сделать из этого историю как будто это совсем не мелочь.
На улице я открыла пачку и положила один под губу. Белый, средний, не самый крепкий. Я выбирала так, как выбирают компромисс: чтобы можно было сказать себе я не такая. Ощущение резкое, горькое. Жжёт дёсны, как будто я приложила к ним даже не знаю сама что. Слюны сразу становится слишком много, и ты либо глотаешь и чувствуешь себя мерзко, либо сплёвываешь и чувствуешь себя ещё мерзее.
Я стояла у остановки и делала вид, что просто жую что-то. Потом приходит тепло. Ненастоящее, неприятное, но тёплое. На пятнадцать минут мир становится чуть меньше, чуть тише, как будто кто-то прикрутил громкость.
Я смотрела на дорогу. Машины ехали мимо. Люди шли мимо. Город жил мимо меня. А я стояла и ловила это тепло внутри, как ловят чужое одобрение: стыдно, но приятно.
Я достала телефон и написала ему:
Ты когда-нибудь делал что-то, зная, что это плохо для тебя?
Он ответил почти сразу:
Постоянно. А что случилось?
Я смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Я написала правду: Работаю в табачке и попробовала снюс. Продаю это девочкам в куртках на два размера больше. Не открываю паспорта. Я не знаю, зачем я здесь, но мне удобно здесь исчезать.
Положила телефон в карман. Сплюнула. Привкус был дурацкий, как будто я держала во рту мелочь. Я пошла домой и пыталась не думать о том, что теперь у меня есть ещё одна вещь, о которой я буду врать легко и автоматически. Даже если меня никто не спросит.
Дома.
Парень живёт в моём же подъезде через три этажа вниз, квартира двадцать два. Раньше жил там с родителями, потом родители переехали на дачу насовсем, а он остался. Мы вместе три года, но половину времени он у себя, половину у меня. Это удобно: когда надоест спускается. Когда я устану не прихожу.
Сегодня он у меня. Сидит на диване с планшетом, смотрит что-то. Я разогрела пельмени его и свои, поровну, хотя обычно он ест больше. Поставила тарелки на стол.
Он посмотрел на экран планшета, потом на меня.
— Маш, ты чего Dead Cells купила?
Я замерла. Не то что я испугалась, просто не ожидала, что он в Steam заглянет.
— Ну, захотелось.
— За восемьсот рублей? Маш, ты в своём уме? Это 2D-платформер, инди-мусор. Я тебе мог на торренте скачать.
Я стояла с вилкой в руке и чувствовала, как внутри начинает скрести. То самое без имени.
— Мне Соня дала восемьсот рублей.
— Купила бы продукты домой. Совсем не как девушка. Ты не как женщина.
Он сказал это спокойно. Как факт. Как "на улице холодно" или "пельмени остыли".
Я села. Ела молча. Он ел, не отрываясь от планшета.
А я думала: какой же он мудак. Сам пропивает по четыреста рублей в день пиво, одного, в одиночку, банка за банкой. И бля. Как же тупо с ним.
Потом я думала: иногда хочется, чтобы его закинуло в мир Blasphemous. Пусть походит по разбитым храмам, босиком по осколкам, с мечом в руках, без пива. Посмотрела бы я на него там.
Потом хихикнула про себя, беззвучно. Такого попаданца бы я почитала.
Написала двум символам:
иногда хочется чтобы его закинуло в blasphemous и я посмотрела бы как он там без пива походит по разбитым храмам. такого попаданца бы я почитала хихи
Он ответил через пять минут: а ты бы его оттуда вытащила?
Я посмотрела на экран. Потом на парня он жевал, смотрел в планшет, не замечал меня.
Написала: не знаю
Убрала телефон.
Нет.
Я люблю реальность. Я о ней пишу. Я с ней постоянно взаимодействую, экспериментирую, изучаю. Хожу к Соне с пончиками она любит с корицей, я приношу из пекарни на углу, свежие, тёплые. Хожу к Вере приношу чай, который она не просила, но всегда берёт и говорит спасибо коротко, как выдох. Готовлю вкусняшки когда парень уходит к себе, я пеку шарлотку или делаю сырники, и ем одна, и это тоже реальность, вкусная, с яблоками.
Игры это не побег. Это другой способ смотреть.
Dead Cells я прошла её на сто процентов. Все ачивки, все боссы, все концовки. Восемьсот рублей за семьдесят часов игрового времени это одиннадцать рублей в час. Дешевле кино. Дешевле табачки.
Stardew Valley купила по скидке за пятьдесят рублей. Ночами сажала морковку, строила сарай, женила персонажа на Эбигейл. Это не бегство. Это контроль. В игре ты знаешь, что будет. Посадил морковку вырастет. Полил быстрее. Умер начнёшь заново.
В жизни так не работает.
Beholder 2 мне понравился. Раздали бесплатно я скачала, играла долго. Про тоталитарное государство, слежку, выбор между семьёй и системой. Играла ночами. А потом как поняла, о чём это и сразу отвращение такое. Как будто зеркало поднесли.
Хорошо, что у меня был уже подарок от двух символов.
Hollow Knight: Silksong.
Он подарил мне ключ на релизе 4 сентября 2025 года. Написал: Держи. Хорнет ждёт.
Я растворилась.
Полностью.
В геймплее, в мире, в шёлковых нитях Фарлума, в Цитадели, в боссах, в музыке. Хорнет защитница Халлоунеста, попала в плен, оказалась в чужом королевстве. Она должна выяснить, кто и зачем её похитил. А вокруг шёлковые нити, которые сводят с ума.
Я играла и забыла.
Забыла, как неделю назад рыдала из-за Innermost игры про депрессию и выгорание, которая била так точно, что я после двух часов не могла встать с дивана. Обещала себе: никогда больше не играть в дурацкие компьютерные игры.
А потом Silksong и всё прошло.
Может, это и есть: не убегать от реальности, а находить в ней то, что помогает дышать.
Дома я сразу же зашла в ванную и долго чистила зубы. Один раз. Потом ещё раз. Во рту всё равно оставалось что-то горькое, липкое, как будто это не вкус, а факт. Я смотрела в зеркало. Бледная кожа, серые круги под глазами, губы чуть опухшие. Не от снюса. Просто так. Или от того, что я всё время сжимаю челюсть, когда думаю, что я спокойна.
Снова думала про ту девочку. Она сейчас где-то тоже стоит и смотрит в зеркало. Может чистит зубы. Может кладёт снюс под губу и чувствует то же самое: жжение, горечь, тепло. Может ей тоже удобно, когда мир становится тише. Может она тоже просто спросила.
Я думала про него. Про его Окей. Про его длинные сообщения, которые выглядят как забота, но иногда ощущаются как наблюдение. Про то, как он кладёт слова рядом и ждёт, когда я споткнусь.
Я подумала: вот и всё. Я работаю в табачке. Вру я себе или нет уже неважно. Главное я здесь. В месте, которое выбрала сама. Или не выбирала. Просто осталась. И мне так удобнее говорить с собой.