Глава 23. Смена не окончена

Каэр-Тал встретил их колоколами.

Это не были три сухих, ритмичных удара утренней гарнизонной побудки. Звонили все колокола огромного города, разом, вразнобой, создавая в воздухе плотную бронзовую дрожь: от глубокого, бьющего по рёбрам баса на главной сторожевой башне до тонкого, суетливого серебряного перезвона крошечной часовни у нижнего рынка.

Кто-то из дозорных увидел их на тракте ещё на рассвете. Семерых всадников и одну флегматичную вьючную лошадь, спускающихся со стороны Хребта Молчания — проклятого места, откуда триста лет никто не возвращался. Весть разлетелась по каменным лабиринтам столицы быстрее, чем отряд успел доехать до главных ворот.

Варя слушала этот колоссальный, оглушающий звон и думала о том, что в её ПВЗ конец тяжёлой смены обозначался звуком кассового аппарата, закрывающего дневной Z-отчёт. Короткий, безразличный пластиковый писк, экран гаснет, всё. Никаких тебе фанфар. Никаких ликующих толп. Просто — писк, темнота, автобус, дом.

Здесь всё было иначе.

У ворот стояли люди. Не парадная делегация Хранителей, не выстроенная по струнке городская стража — просто люди. Горожане, бросившие дела и вышедшие из своих домов, тесных лавок, жарких мастерских. Варя видела женщину в переднике, с руками, по локоть перепачканными мукой, — она прибежала прямо из пекарни. Видела сутулого старика, сжимающего в руках недоплетённую ивовую корзину. Видела вихрастых мальчишек, забравшихся на городскую стену и свесивших ноги в пустоту — точно так же, как делал тот мальчишка в Каэр-Дане, когда они уезжали на перевал.

Они не кричали. Они смотрели. Молча, жадно, впитывая каждую деталь.

Варя проехала под гулкой каменной аркой ворот. Рыба — невозмутимая, вечная, железобетонная Рыба — шла ровным, ленивым шагом, как ходила всегда. Её большие янтарные глаза не замечали ни оглушительных колоколов, ни замерших людей, ни исторического масштаба момента. Рыбу сейчас интересовало исключительно ведро чистой воды и охапка свежего сена, и в этой кристальной лошадиной ясности крылась первобытная мудрость, которой Варе порой так не хватало.

Сэйла ждала их на центральной площади, у фонтана.

Она стояла рядом с монументальной бронзовой статуей Вестницы — той самой, с раскинутыми руками. Когда исследовательница увидела Варю, её лицо сделало то, чего лица солидных столичных учёных делать не должны: оно полностью потеряло контроль. Сэйла судорожно сжала свою пухлую тетрадь обеими руками, крепко прижала её к груди и выдохнула — длинно, со свистом, дрожаще. Так выдыхают люди, которые задержали дыхание на долгие три недели и наконец-то смогли вдохнуть.

— Ткань, — выдохнула она, бросившись навстречу, как только Варя спрыгнула с седла. Чернильные пятна на её пальцах дрожали. — Ткань изменилась. Я почувствовала это ночью. Все, у кого есть хоть капля Дара, почувствовали! Две ночи назад нити внезапно вспыхнули по всему Каэр-Талу, натяжение спало, разрывы на востоке закрылись сами собой, а накопительные кристаллы в казначейской палате… — Она резко осеклась. Посмотрела на Варю округлившимися глазами. — Варя, что вы там сделали?

— Мы провели полную инвентаризацию и перезапустили главный сервер, — спокойно ответила Варя, снимая перчатки. — Долгая история. Где Лорис?

Лицо Сэйлы мгновенно построговело.

— В изоляторе. Под усиленной стражей. С той самой ночи. Огромный восьмой кристалл в его подвале, через который он качал энергию, просто треснул пополам — и Дорран приказал немедленно взять его под арест до вашего возвращения. Вейгар лично обеспечил охрану. А Морг… — она нервно сглотнула. — Морг ему помогал.

Морг. Старый, упёртый традиционалист. Хранитель, который презрительно голосовал против Вари на каждом заседании Совета. Тот самый, кто в лицо называл Кайрена «полукровкой с сомнительной лояльностью» и верил в затвердевший бетонный порядок больше, чем в живую правду.

Традиционалист Морг помогал арестовывать предателя-казначея.Мир действительно менялся. Медленно, неохотно, с громким каменным скрипом — но менялся.

++++

Зал Совета встретил их тишиной.Тот же длинный полированный стол, те же массивные кресла, те же высокие стрельчатые окна. Но свет падал иначе — или, возможно, теперь сама Варя видела всё иначе. Тугие нити Ткани над столом были спокойными, ровными, они медленно текли сквозь пространство, без той жуткой паутины предразрывного напряжения, которая удушливо висела здесь три недели назад.

Одна конкретная нить — уродливая чёрная воронка, всегда закручивавшаяся над Лорисом, — полностью отсутствовала. На его месте зияло пустое кресло.

Шестеро Хранителей. Варя. Кайрен — замерший у тяжёлой дубовой двери, заложив руки за спину. Запылённая пограничная кожаная форма среди столичного сверкающего серебра. В последний раз.

Верховный Хранитель Дорран выглядел намного старше. Три недели ожидания вырезали на его лице ещё десять лет: морщины стали глубже, белки глаз пожелтели, узловатые руки двигались медленнее. Но спина оставалась безупречно прямой. Дорран держался, как держатся старые, иссушенные деревья: глубокими корнями, а не стволом.

— Вестница, — сухо произнёс он. — Совет ждёт вашего полного отчёта.

Варя встала. Она не осталась сидеть за полированным столом — она вышла и встала перед ним, лицом ко всем шестерым, точно так же, как стояла перед своим отрядом на белой площади Каэр-Морра. Только теперь за её спиной раскинулось не пустое небо, а огромная, вытканная гобеленовая карта Тариэля на стене. И на этой карте — Варя чётко видела это своим проснувшимся пространственным чутьём — живые маршруты светились ярче, чем три недели назад.

Она рассказала им всё. Без купюр и лишнего пафоса.

Про заросший Каэр-Морр, который никогда не был крепостью, а строился как Центральный Узел, Главный распределительный Хаб. Про Сердце Ткани. Про то, что Первый Ткач — это не враг, не абстрактное древнее божество и не чудовище, а уставший создатель, намертво заточённый в собственном творении.

Она рассказала, как Империя, убив Ткачей-логистов и заковав узлы-Каэры в камень, устроила глобальный коллапс системы. И про чёрную паразитную нить, выкачивавшую энергию. Перестройка маршрутов завершена. Сердце освобождено. Башни поют.

Зал молчал.

Сэйла торопливо строчила в тетради — быстро, жадно, боясь упустить хоть слово. Вейгар слушал Варин отчёт с каменным лицом боевого генерала, которому только что принесли разведданные, отменяющие всё, что он знал о стратегии противника всю свою жизнь. Хранитель Ольм — неестественно бледный, с мелко трясущимися руками — не отрываясь смотрел на настенную карту, на свои торговые провинции, на те красные точки, где годами зияли разрывы и где теперь пульсировала гладкая, здоровая, заживающая Ткань.

Хранитель Таннис молчал. Но его глаза — тёмные, глубоко посаженные — подозрительно блестели. Четырнадцать лет он ждал этого момента. Четырнадцать лет он стискивал зубы и смотрел, как его мир с треском рвётся по швам. И вот — он получил ответ. Совсем не тот, который ожидал. Намного больше.

Морг сидел абсолютно неподвижно. Его обычно багровое лицо сейчас напоминало старый пергамент. Руки, агрессивно скрещённые на груди, медленно опустились на столешницу. Когда Варя закончила свой доклад, он молчал дольше всех.

А потом отодвинул тяжёлое кресло и встал.

— Я был кругом неправ, — сказал он. Голос звучал ровно, как удар молотка, без надрыва и ненужной драмы. Так говорят сильные люди, которые умеют признавать фатальную ошибку и не превращать это в дешёвый спектакль. — Я в лицо называл вас чужачкой, необученной самозванкой, угрозой нашему порядку. Я жестоко ошибался. Мы забетонировали кровеносную систему мира и удивлялись, почему он гниёт заживо. Этот Совет обязан вам — и командиру пограничного гарнизона Кайрену — гораздо больше, чем вообще способен выразить словами.

Он склонил голову. Коротко, по-военному, без заискивания — с тяжелым, суровым достоинством. И молча сел на место.

Дорран долгим взглядом посмотрел на Морга. Затем перевёл взгляд на Варю. И наконец — на зияющее пустотой кресло казначея Лориса.

— Носительницу Доспеха… Варвару, — медленно, чеканя слоги, произнёс Верховный Хранитель, — Совет Хранителей Путей отныне признаёт полноправной, истинной Вестницей Ткани Судьбы. Без каких-либо ограничений. Без оговорок. С абсолютным правом решающего голоса, полной свободой передвижения и полномочиями, равными полномочиям любого присутствующего здесь Хранителя.

Он сделал долгую паузу, опираясь сухими руками о стол.

— И с искренней благодарностью, — добавил он уже тише, человеческим голосом, — которую старик может выразить только так: спасибо. Спасибо за то, что вы, придя из другого мира, сумели увидеть то, в чём мы отказывались разбираться тридцать лет.

++++

Лорис.

Варя попросила — и Дорран безоговорочно разрешил — ровно десять минут. Наедине. Без конвоя и стражи за дверью.

Его камера в нижних ярусах совершенно не походила на привычную тюрьму. Это была квадратная комната, очень похожая на ту, в которой жила сама Варя в свои первые дни здесь. Жёсткая койка, голый стол, узкое окно с кованой решёткой. Глиняный кувшин с затхлой водой.

Бывший казначей сидел на табурете у стены и выглядел в точности так, как выглядят помпезные здания после прямого попадания снаряда: внешние несущие стены вроде бы ещё стоят, но внутри — всё обрушилось в пыль и прах.

Без его фирменной мягкой улыбки. Без уютного тепла. Без тщательно выстроенного годами идеального фасада заботливого дядюшки. От него остался только изношенный человек — немолодой, обрюзгший, с почти чёрными кругами под глазами и дрожащими руками, которые безвольно лежали на коленях ладонями вверх. Поза того, кто сдался.

— Варвара, — сухо произнёс он, услышав шаги. — Вестница. Пришли посмотреть на побеждённого?

— Пришла провести аудит, — ответила Варя, останавливаясь у стола.

Он медленно поднял голову.

— Что именно он вам обещал? — прямо спросила Варя. — Тот Голос. Та Сущность, Тень, тот, кто стоял за вами в разрывах. Что он такого предложил, ради чего вы восемнадцать лет исправно кормили паразита на теле Сердца и спокойно смотрели, как ваш собственный мир рвётся в клочья?

Лорис молчал. Долго. За узким решётчатым окном — колокола, громкие голоса горожан, кипящая жизнь. А здесь, внутри каменного мешка — мёртвая тишина человека, у которого навсегда кончились слова.

— Вернуть их, — наконец произнёс он. Его голос звучал тускло и стёрто, как медная монета, которую слишком долго сжимали во влажном кулаке. — Мою жену. И мою дочь. Двадцать лет назад — внезапный разрыв на безопасном восточном тракте. Наша карета. Они ехали ко мне сюда, в Каэр-Тал — я тогда только-только получил почётное место в Совете, мы переезжали, строили планы…

Он болезненно зажмурился.

— Разрыв открылся прямо посреди мощёной дороги. Карету втянуло внутрь, как в мясорубку. Тело жены стража нашла позже — мёртвую, истерзанную, на самом краю. А дочь — нет. Она исчезла бесследно. Ей было всего шесть.

Снова повисла тяжёлая тишина.

— Он пришёл ко мне ночью, несколько лет спустя, — продолжил Лорис, глядя в никуда. — Проник через сон. Вкрадчивый Голос из Пустоты. Он сказал: твоя дочь не мертва, Лорис. Она не погибла. Она просто застряла в Ткани. Там, между нитями. В том искажённом буферном пространстве, где формируются Бракованные. Живая, но недоступная для вашего мира. И он сказал, что если я дам ему силу — если я буду откачивать достаточно энергии Сердца, чтобы ослабить натяжение Ткани, — он вытащит её оттуда. Вернёт мне мою маленькую девочку.

— И вы поверили монстру. Вы сломали логистику целого континента ради слов из темноты.

— Она была жива! — выкрикнул Лорис. И в этом отчаянном, сорванном крике впервые за всё время их знакомства прозвучала голая правда. Не тёплая, не обаятельная, не политически рассчитанная. Страшная, невыносимая правда сломленного человека, который восемнадцать лет творил чудовищные вещи ради единственного призрачного шанса. — Я чувствовал её! В нитях! Слабый, далёкий отголосок — как эхо детского плача в огромном пустом доме. Она где-то там есть. И он клялся — если я раздвину прутья этой клетки, он её достанет.

— Он вам лгал, Лорис. Он использовал вас как батарейку.

— Может быть, — Лорис бессильно уронил голову на грудь. Плечи его затряслись. — А может быть — и нет. Вы не знаете. Я не знаю. Никто не знает, что там, внутри разрывов. Но, Варвара… скажите мне честно. Если бы у вас был всего один ничтожный шанс из тысячи, что ваш ребёнок всё ещё жив и вы можете его спасти, предав остальных, — вы бы не сделали то же самое?

Варя промолчала.

Потому что честный ответ был: да. Она вспомнила маму в старом халате в коридоре N-ска. Если бы кто-то сказал ей: «Сделай вот это, предай этих людей, сломай этот сервер, и мама больше не будет плакать и будет в безопасности» — она бы сделала. Не задумываясь. Не читая договор. Не спрашивая о последствиях.

Лорис смотрел на неё снизу вверх, и в его выцветших, проигравших глазах не было ни капли злодейства, ни коварного фанатизма. Там плескалось только первобытное горе. Обыкновенное, человеческое, сжирающее изнутри горе отца, потерявшего ребёнка.

— Я найду вашу дочь, — ровным, спокойным голосом сказала Варя.

Лорис дёрнулся. Медленно, непонимающе моргнул.

— Что вы сказали?

— Я сказала, что если она действительно застряла в Ткани как некондиция, как посылка без адресата — я её увижу. Я умею видеть скрытые потоки. Я вижу всё, что нормально движется, и всё, что застряло в буферной зоне. Находить то, что потеряно и выпало из системы — это моя прямая работа. — Варя отошла от стола. — Я не даю вам ложных обещаний, что она жива. Я не обещаю, что физически смогу её оттуда вытащить. Но я буду её искать. Потому что шестилетняя девочка, застрявшая между нитями двадцать лет назад, — это больше не политика. И не предательство. Это просто потерявшийся ребёнок, который очень хочет домой.

Лорис неотрывно смотрел на неё. И на его разрушенном, опустевшем лице вдруг появилось нечто, что Варя уже видела — в золотом отражении Каэр-Морра, когда древнее Сердце ответило ей в самый первый раз.

Надежда. Больная, безумная, отчаянная. Но живая.

— Спасибо, Вестница, — прошептал он ей вслед.Варя вышла из камеры, не оглядываясь.

++++

Поздний вечер. Уютная гостевая комната Вари в крыле Хранителей.Та же самая комната, без тяжёлого замка, только теперь у двери не дежурила подозрительная стража. В ней больше не было нужды.

На дубовом столе рядком лежали три вещи: медная монета Тиль, серебряные папины серёжки и… яркий картонный пакет ультрапастеризованного молока 3,2%. (Варя всё-таки отправила его с Таррином утром к местным поварам, приказав хранить в леднике. Таррин, густо покраснев до корней волос, унёс непонятную цветную коробку, даже не рискнув спросить, что это за редкий алхимический ингредиент).

Варя сидела на краю мягкой кровати и крутила в пальцах медяк.Медная позеленевшая монета с выбитой петлёй нити. Восемь таких медяков — целый мешок отборного зерна. Один медяк — память о пройденном пути.

Она перебирала в голове то, что было, и то, что обязательно будет.

Что было: душный ПВЗ, пять долгих лет, двести картонных коробок в день, холодный ноябрьский вторник, странная посылка без штрих-кода. Глубокое зеркало. Тариэль. Бескрайняя степь, угрюмая крепость, тряская дорога. Опасный перевал, поющие башни, живое Сердце. Чай на маминой кухне.

Что будет: разрушенный Каэр-Морр, требующий масштабного восстановления, набор новых операторов-Ткачей. Таррин — её первый стажёр, парнишка с золотой рукой, который обязательно станет великим мастером маршрутов. Кайрен — её надёжный хранитель, человек-мост, наконец-то нашедший свой дом. Тиль — новый горный караван, дорогой южный шёлк, дорога, у которой больше нет конца. Угрюмый Борг — горячая похлёбка, сушёная горная мята, тихая солдатская верность. Сэйла — новые смелые экспедиции, расшифровка древних архивов, наука. Дочь Лориса — потерянная во времени девочка, которую предстоит вытащить из буферной зоны.

Два огромных, сложных мира. Один транзитный мост. И она — Вестница, старший смены.

Варя положила тёплый медяк на стол. Аккуратно положила рядом серёжки. Медь и серебро. Суровый Тариэль и панельная Земля.

В дверь коротко, по-военному постучали.

— Открыто, — отозвалась Варя.

В комнату заглянул Таррин. Рыжий, усыпанный веснушками, с сияющей золотой вязью на правой руке. В левой, здоровой, он сжимал сложенный конверт.

— От командира, — выпалил он с порога. — Велел срочно передать лично в руки. И велел… — Таррин снова густо покраснел, переминаясь с ноги на ногу, — велел сказать, что Рыба жутко недовольна, но уже ждёт.

Варя с улыбкой забрала конверт. Таррин тут же испарился — быстро, гулко стуча сапогами по камню, разнося по чопорным столичным коридорам запахи конюшни, оружейного масла и звенящей молодости.

Конверт был из плотного пергамента. Знакомый, грубоватый лист. И почерк Кайрена — рубленый, чёткий, без единой лишней завитушки.

«Варя. На рассвете. У южного тракта. Рыба осёдлана и накормлена. Тиль уже проложила горный маршрут.Твоя смена здесь закончилась. Каэр-Морр ждёт капитальной инвентаризации. И я жду. К.»

Варя перечитывала эти рубленые строчки, и чёрные буквы слегка плыли перед глазами. Глаза предательски защипало, и она не стала вытирать слёзы. За двадцать семь лет она в совершенстве научилась не плакать перед чужими людьми, но так и не научилась не плакать от счастья наедине с собой.

«Я жду».

Два коротких слова. Но они были тяжелее, чем весь каменный Хребет Молчания. И они грели сильнее, чем раскалённое Сердце Ткани. Они были проще и понятнее, чем всё, что она услышала за эти три безумные недели, за три тысячи пройденных вёрст и два сшитых воедино мира.

Варя бережно положила записку на стол, рядом с медяком и серёжками. Медь, серебро, пергамент. Три простые вещи, которые стоили несоизмеримо больше, чем все товары, которые она когда-либо пробивала сканером в ПВЗ.

Она подошла к распахнутому окну.

Каэр-Тал мирно спал внизу — большой, белый, тихий, укрытый густыми сумерками. Нити Ткани над крышами мерцали спокойным, ровным светом: гораздо ярче, чем три недели назад. Город дышал — не хрипло, не натужно, а полной, здоровой грудью. Как человек, победивший тяжёлую болезнь, который впервые выходит на морозную улицу и с удивлением обнаруживает, что воздух всё ещё существует и он потрясающе вкусен.

Где-то очень далеко — далеко на юге, за широкой равниной, за густым Чернолесьем, за холодным Хребтом — продолжали петь белые башни. Варя ясно слышала их. Не ушами — своей Печатью, натянутой Тканью, всем тем новым существом, которым она стала за эти дни. Дни, вместившие в себя больше жизни, чем пять её предыдущих лет.

Она прикрыла створки окна и легла на кровать. Древний Доспех мгновенно подстроился под тело, став мягким, поддерживающим — как кокон, как скорлупа, как заботливое объятие.

Её последняя ночь в Каэр-Тале. Завтра — долгая дорога. Белый Каэр-Морр. Кайрен. Недовольная Рыба.

Варя закрыла глаза и с теплотой подумала о маме.

О том, как мама суетится на крошечной кухне, ставит пузатый чайник и говорит: «Рассказывай». О серебряных капельках на деревянной тумбочке. О калькуляторе с треснувшим дисплеем. О родном голосе в телефонной трубке: «Варенька, как дела?»

«Нормально, мам», — мысленно ответила Варя в темноту. И впервые за двадцать семь долгих лет это слово было абсолютной правдой.

Не «хорошо» — сказать «хорошо» было бы наивной ложью. Впереди ждали годы адского труда: восстановление разрушенного Каэр-Морра, опасные поиски потерянной в Пустоте дочери Лориса, настройка Ткани, которая ещё слишком хрупка. Мир всё ещё пошатывался, а ей предстояло держать на своих плечах два разных дома, между которыми натянут мост — тонкий, как нить, но крепкий, как всё, что держится на чистом упрямстве и любви.

Но и не «плохо». «Плохо» навсегда осталось в том сыром ноябрьском вторнике, в бесконечных двенадцатичасовых сменах, в пустом кредитном кошельке и в липком ощущении, что её настоящая жизнь проходит мимо.

Это было просто — нормально. По-настоящему, честно, заслуженно, тяжело заработанное «нормально».

Варя Сёмина, двадцать семь лет, бывший старший оператор ПВЗ города N, а ныне — Главный Аудитор и Вестница Ткани Судьбы, засыпала в белом каменном городе чужого мира, с потёртым медяком на столе и серебряными серёжками в кармане.

И снилось ей не всемогущее Сердце, не поющие горные башни и не золотые нити магии.

Ей снился её родной ПВЗ. Самое начало утренней смены. Идеально ровные коробки, расставленные по металлическим стеллажам. Всхлипывающая из-за парня Настя в подсобке. Запах горелого кофе и шаурмы от Ашота через стенку. И клиентка — та самая, с высоко нарисованными, вечно изумлёнными бровями, брезгливо трясущая в воздухе свитером.

— Я заказывала бежевый! — возмущённо кричала она во сне. — А это какой-то кофейный!

И Варя во сне широко, искренне ей улыбалась.

— Это цвет «кофе с молоком», — спокойно отвечала она, проводя пикающим сканером по штрих-коду. — Маршрут перестроен. Товар доставлен точно по адресу. Всё как всегда.

Возмущённая клиентка удивлённо кивала. Молча забирала свой свитер и уходила. А Варя оставалась стоять за удобной стойкой. Стеллаж за её спиной был в идеальном порядке, все потерянные коробки находились строго на своих местах, а за прозрачным окном ПВЗ занимался не серый ноябрь, а что-то совершенно новое, безымянное, ещё только-только наступающее.

Что-то, очень похожее на чистый, золотой рассвет.

++++

На рассвете Варя вышла на крыльцо резиденции, ёжась от утренней прохлады.

У кованых южных ворот стояла Рыба — полностью осёдланная, флегматичная, с торчащим изо рта пучком свежей зелёной травы.

Рядом стоял Кайрен. В простой, потёртой дорожной форме, без серебряных знаков различия и командирских эполет. Больше не пограничник. Больше не имперский солдат. Просто человек, который стоит и ждёт свою женщину.

Сразу за ним, прямо в седле, возвышалась Тиль с объёмистой перемётной сумкой через плечо. Рядом пыхтел Борг — с неизменным закопчённым котелком, надёжно притороченным к луке седла. Возвышался Усач — всё такой же молчаливый, огромный, привычный как скала. И Таррин — с пульсирующей золотом рукой и широкой рыжей улыбкой до ушей.

Её команда. Шестеро человек. И лошадь по имени Рыба.

— Привет, — просто сказала Варя, подходя ближе.

— Привет, — тепло ответил Кайрен, забирая из её рук поклажу.

Она подошла к Рыбе. Похлопала по крепкой, тёплой шее. Рыба покосилась на неё своим большим янтарным глазом — с точно таким же выражением вселенского скепсиса, с каким смотрела на неё в самый первый день: «Ты кто вообще такая и зачем ты на меня лезешь?»

И с тем же самым молчаливым ответом, который Варя читала в её взгляде каждый раз: «Ладно. Залезай. Поехали».

Варя вставила ногу в стремя и села в седло. С первой попытки. Привычно. Легко.

Кайрен одним текучим движением взлетел на своего крупного серебристо-гривого коня. Тиль пришпорила гнедую кобылу. Борг, Усач, Таррин — каждый занял своё привычное, обжитое место в строю.

Отряд тронулся.

Южный тракт мягко стелился под копыта. Утреннее солнце слепило глаза. Белые, монументальные стены Каэр-Тала остались далеко за спиной.

Впереди раскинулась бескрайняя равнина. За ней ждало загадочное Чернолесье, суровый Хребет и белый Каэр-Морр. Впереди лежал целый огромный мир, требующий хорошей инвентаризации.Впереди — было абсолютно всё.

Варя ехала, слушала скрип сёдел и больше ни разу не оглянулась назад.

Её смена была не окончена.

Она только начиналась.

++++

Конец первого тома