Глава 14
Лёха проснулся в два часа сорок минут. Не от звука. От запаха.
Он лежал на подстилке в гостиной, и запах пришёл снизу — через щель под балконной дверью, через открытую форточку в спальне, через все маленькие дыры, которые есть в любом жилом здании. Ночной воздух, мокрый асфальт, тополиный запах мая — и поверх всего этого, слабый, но безошибочный: знакомый чужой.
Лёха встал без звука.
Подошёл к балконной двери. Прислушался.
Двор внизу жил своей ночной жизнью — далёкие машины, кот на помойке, чей-то голос очень далеко. Ничего близкого. Ничего угрожающего по звуку.
Но запах был.
Он перешёл к окну. Отсюда был лучший обзор — весь двор, скамейки, детская площадка, дорожка к подъезду. Фонари давали жёлтый неровный свет.
Двор был пустой.
Лёха смотрел.
Потом переключил взгляд на тени — там, где свет не доставал. Угол дома напротив. Пространство между машинами у дальнего бордюра. Арка, ведущая на соседнюю улицу.
В арке что-то было.
Не движение. Просто — присутствие. Темнее, чем должно быть. Чуть плотнее.
Лёха стоял у окна и смотрел на арку.
Прошла минута.
Темнота в арке сдвинулась — едва заметно, как будто человек перенёс вес с одной ноги на другую. Потом замерла снова.
Он там стоял. Просто стоял и смотрел на окна.
* * *
Лёха не залаял.
Лай — это сигнал тревоги, который поднимет Ирину и Андрея, испугает Соню, создаст суету. Суета — не то, что нужно сейчас. Сейчас нужна информация.
Он продолжал смотреть.
Человек в арке не двигался. Стоял — пять минут, десять, Лёха не терял счёт. Это не случайный прохожий, который остановился закурить. Так не стоят случайные люди. Так стоят те, кто ждёт или наблюдает.
На пятнадцатой минуте человек шевельнулся.
Сделал шаг вперёд — из тени на слабый свет. Лёха увидел силуэт: мужчина, среднего роста, руки в карманах. Поднял голову. Смотрел на окна.
На их окна.
Лёха стоял неподвижно. Стекло между ними — человек не мог его видеть в тёмной комнате. Но Лёха видел его.
Запах подтвердил: это был он. Тот самый.
Дима.
Он стоял и смотрел на их окна в три часа ночи.
Потом достал телефон. Экран светнул — яркий в темноте. Он что-то делал с телефоном, Лёха не мог разглядеть что. Потом убрал его обратно в карман.
Ещё через две минуты развернулся и ушёл через арку.
Запах начал рассеиваться медленно — ещё минут десять Лёха чуял его следовым образом, потом и он растворился в ночном воздухе.
* * *
Лёха остался у окна.
Не потому что ждал возвращения — нет, на сегодня, судя по всему, всё. Просто стоял и думал.
Человек приходил ночью. Это был новый шаг — раньше только днём, только в людных местах. Ночью другое. Ночью нет свидетелей, нет случайных прохожих, нет соседей с собаками. Ночью только темнота и окна, в которых горит или не горит свет.
Это называлось эскалацией.
Лёха знал это слово и знал, что за ним обычно следует.
Он думал о том, что надо было сделать: разбудить Андрея. Прямо сейчас, в три ночи. Встать у двери спальни, поскрестись, не давать покоя, пока не встанет.
Но что он скажет Андрею? Что кто-то стоял в арке? Андрей выйдет — там никого. Запах — не доказательство. Силуэт в темноте — не доказательство.
Это была та самая проблема, которую он не мог решить с первого дня: он видел больше, чем мог передать.
Лёха ушёл от окна. Обошёл квартиру — коридор, кухня, детская.
У детской остановился.
За дверью было тихое дыхание Сони — ровное, спокойное. Она спала. Ничего не знала. Не должна была знать — ей девять месяцев, у неё другие задачи.
Он лёг у двери детской.
Не на своей подстилке в гостиной. Здесь.
Это был не импульс. Это было решение.
* * *
Утром Ирина вышла из спальни в семь и едва не споткнулась о него.
— Лёша? — Она остановилась, посмотрела вниз. — Ты здесь спал?
Он смотрел на неё.
— Ты никогда не спишь у детской. — Она нахмурилась — не сердито, обеспокоенно. — Что случилось?
Он смотрел.
Она присела, взяла его морду в руки — как делала иногда, когда хотела смотреть в глаза.
— Лёша, — сказала она тихо. — Ночью что-то было?
Он не отвёл взгляд.
Ирина выпрямилась. Прошла в гостиную, посмотрела в окно — двор, утро, обычные люди с собаками. Постояла.
Потом взяла телефон.
— Андрей, — сказала она, хотя он был ещё в спальне. — Андрей, выйди.
Андрей вышел — взлохмаченный, в футболке. Увидел её выражение.
— Что?
— Лёша всю ночь спал у детской. — Она говорила ровно, без паники. — Он так не делает.
Андрей посмотрел на Лёху. Лёха смотрел на Андрея.
— Ты думаешь... — начал Андрей.
— Я не знаю. — Ирина обняла себя руками — жест, который Лёха уже знал: холодно изнутри. — Но он знает что-то. Он всегда знает.
Андрей подошёл к окну. Смотрел во двор.
— Ночью ничего не слышал, — сказал он.
— Я тоже.
— Но он слышал. Или чуял.
Молчание.
Андрей повернулся к Лёхе.
— Он был здесь? Ночью?
Лёха смотрел на него — прямо, не отводя взгляда.
Андрей выдохнул.
— Ладно, — сказал он. Голос был ровный, но Лёха слышал под ним то, что хорошо знал по другим людям в похожих ситуациях: человек принял решение. — Ладно. Я позвоню Виктору Дмитриевичу. И юристу. Сегодня.
Он ушёл в спальню — одеваться, судя по звукам.
Ирина осталась стоять у окна.
Лёха подошёл и встал рядом.
Она не смотрела на него — смотрела в окно. Но руку опустила и положила ему на холку. Просто держала.
— Я боюсь, — сказала она тихо. Не Лёхе. Просто — вслух, потому что больше некому.
Он стоял рядом.
За окном утро шло своим чередом: голуби, машины, кто-то выгуливал таксу у детской площадки. Обычное майское утро. Ничего тревожного снаружи.
Всё тревожное было невидимым.
* * *
Виктор Дмитриевич пришёл в половину девятого — сам, без приглашения, просто постучал.
— Я выходил в восемь, — сказал он Андрею у двери. — Смотрел. Ничего. Но у арки — след. Окурок. Свежий, ночной.
Андрей молчал секунду.
— Вы тоже... следите?
— Я живу здесь двадцать два года, — ответил Виктор Дмитриевич спокойно. — Я знаю, что должно быть в этом дворе, а чего не должно.
Он посмотрел на Лёху, который стоял в коридоре.
— Ты его учуял?
Лёха смотрел.
— Хорошо, — сказал старик. — Я позвоню своему человеку сегодня. Не участковому. Другому. — Он повернулся к Андрею. — Пусть посмотрят, кто это. По-настоящему посмотрят.
Андрей кивнул.
— Камеры у подъезда работают? — спросил Виктор Дмитриевич.
— Управляющая компания говорит — да.
— Запишите ночь с пятницы. Попросите запись. Если он там стоял — будет на камере.
Андрей снова кивнул — уже с другим выражением. Когда у человека появляется конкретное действие, страх немного отступает. Лёха это знал.
Виктор Дмитриевич уходил — уже в дверях — и снова остановился. Обернулся к Лёхе.
— Ты правильно сделал, — сказал он. — Что лёг у детской.
Лёха смотрел на него.
— Хорт так же делал, — добавил старик. — Когда чуял что-то. Не лаял. Просто — был там, где нужно.
Он ушёл.
* * *
День прошёл по-другому, чем обычно.
Андрей работал из дома — первый раз за несколько недель. Не объяснял почему. Ирина была тихой, но не подавленной — собранной, как человек, который решил, что паниковать не будет. Соня не понимала ничего и ползала по гостиной с обычным энтузиазмом.
Управляющая компания прислала запись к вечеру.
Лёха не видел, что там было на экране — Андрей смотрел один, в спальне. Но он слышал, как тот вышел через десять минут, подошёл к Ирине и сказал:
— Есть. Он там. Стоял двадцать минут.
Ирина закрыла глаза на секунду.
— Значит, есть запись.
— Есть запись.
— Это уже что-то.
— Да. Юрист говорит — это уже что-то.
Лёха лежал у дивана и слушал.
Запись. Это было доказательство. Первое настоящее.
Он думал о том, что иногда единственное, что ты можешь сделать — это быть там, где нужно, и ждать, пока ситуация даст зацепку. Это было медленно. Это было неприятно. Но это работало.
Работало всегда — если хватало терпения.
Соня подползла к нему, встала, держась за его бок. Постояла. Сделала шаг — один, потом второй. Дошла до Андрея, упала в его руки.
Андрей поднял её и засмеялся — коротко, удивлённо.
— Ты ходишь уже нормально!
Соня смотрела на него с видом «конечно хожу, ты не знал?»
Ирина засмеялась тоже — настоящим смехом, первым за этот день.
Лёха смотрел на них.
Запись есть. Виктор Дмитриевич звонит своему человеку. Юрист работает. Андрей дома.
Этой ночью он снова ляжет у детской.
На всякий случай.