Глава 20
Понедельник начался со звонка, которого не было.
То есть телефон зазвонил — Лёха слышал вибрацию на столике в спальне, ещё до семи утра, — но к тому времени, как Андрей взял трубку, там уже были гудки. Номер незнакомый. Андрей лежал ещё минуту, потом встал — Лёха слышал, как скрипнула кровать, как прошли шаги в сторону кухни, как зашумела кофемашина.
Ирина не проснулась. Соня не проснулась.
Лёха лежал у детской и думал.
Незнакомый номер в начале седьмого — это не ошибка и не спам. Спам не звонит в начале седьмого в понедельник. Спам звонит в обед, когда люди могут взять трубку и случайно послушать рекламу натяжных потолков. Это был другой звонок.
Он встал и прошёл на кухню.
Андрей стоял у окна со своей кружкой и смотрел во двор — туда, куда смотрел теперь каждое утро, хотя вид был обычный: асфальт, скамейки, голуби. Услышал Лёху, обернулся.
— Тоже не спал? — спросил он.
Лёха сел у стола.
Андрей смотрел на телефон, который держал в другой руке. Потом положил его на стол экраном вниз — жест человека, который решил не думать об этом прямо сейчас, хотя будет думать всё равно.
— Может, ошиблись номером, — сказал он.
Лёха смотрел на него.
— Да, я сам не верю, — согласился Андрей.
Он сел напротив, поставил кружку. За окном двор просыпался — кто-то вышел с собакой, маленькой, рыжей, Лёха её знал по запаху — такса с третьего этажа, Буся, выходила всегда рано. Хозяин Буси, пожилой мужчина в неизменной серой куртке, шёл за ней вполсилы, как ходят люди, которым никуда не надо, но моцион есть моцион.
Обычное утро.
— Терентьев сказал — фиксировать всё, — произнёс Андрей. Не Лёхе, просто вслух. — Дата, время, номер. — Он взял телефон, сделал скриншот входящего. — Вот и фиксирую.
Убрал телефон в карман. Допил кофе.
— Ладно, — сказал он. — Пошли гулять.
Двор утром был другим, чем вечером — тише, чище как-то, запахи не перемешаны ещё в общую городскую массу. Лёха шёл рядом с Андреем и читал пространство методично: Буся прошла здесь семь минут назад, у детской площадки ночевал кот — не дворовый, домашний, судя по запаху шампуня, — кто-то рассыпал у скамейки что-то хлебное, голуби уже нашли.
Савченко здесь не было. Ни запаха, ни следа.
Это был уже четвёртый день подряд без него — с момента официального предупреждения. Лёха считал. Четыре дня — это не случайность, это реакция. Человек получил сигнал и взял паузу, чтобы понять, что делать дальше. Пауза — не конец. Но пауза — это время, и время можно использовать.
Андрей шёл медленнее, чем обычно. Думал о чём-то — это слышалось в том, как он дышал, как иногда останавливался на полшага, потом шёл снова.
— Лёш, — сказал он, когда они дошли до дальней скамейки у липы, — можно я тебе кое-что скажу?
Лёха сел рядом со скамейкой. Андрей сел на неё.
— Я злюсь, — сказал Андрей. — Это не новость, ты, наверное, и так видишь. Но я злюсь не так, как злился раньше — не на него конкретно. На то, что мы ждём. Что правила такие. Что пока он не сделал что-то настоящее — мы не можем сделать ничего настоящего. — Он помолчал. — Ирина три года назад уже через это прошла. Одна. И сейчас снова. И я не могу это исправить быстро.
Лёха слушал.
— Галина Ивановна позвонила вчера, — продолжал Андрей. — Я ей рассказал. Она сказала — хорошо, что ты сказал. И замолчала так, что я понял: она что-то делает. Не спрашивал что. Лучше не знать некоторые вещи.
Лёха думал, что это, вероятно, мудро.
Утро стояло над двором ровное и прохладное — не холодное, просто ещё не прогревшееся. Липа над скамейкой уже полностью оделась листвой — майская, яркая, та зелень, которая бывает только в мае и которую потом лето делает темнее и тяжелее. Воробьи в ветвях переговаривались о своём.
— Виктор Дмитриевич, — сказал Андрей. — Он тебя понимает лучше, чем я иногда. — Пауза. — Это не обидно. Просто — факт. Он с Хортом был, он знает что-то, чего я не знаю. — Андрей смотрел на воробьёв. — Я учусь. Медленно, но учусь.
Лёха ткнулся носом ему в колено — коротко, не задерживаясь.
Андрей посмотрел на него.
— Да, — сказал он. — Понял.
Они ещё немного посидели у липы, потом пошли обратно. Двор к этому времени ожил сильнее — мамы с колясками, школьники с рюкзаками, машины начали выезжать со стоянки одна за другой. Обычное утро понедельника, обычный город, который не знает и не должен знать ничего про звонок в начале седьмого и про человека, который берёт паузу, чтобы решить что делать дальше.
Максим Олегович позвонил в половину одиннадцатого.
Лёха слышал разговор — Андрей взял трубку в коридоре, говорил стоя, не садился. Это само по себе кое-что значило.
— Да, — говорил Андрей. — Утром, в шесть сорок две. Скриншот есть. — Пауза. — Понял. — Ещё пауза, длинная. — Это меняет что-нибудь? — Слушал долго. — Хорошо. Да. Спасибо.
Положил трубку. Постоял в коридоре секунду.
Вошёл в гостиную, где Ирина сидела на полу с Соней — они строили что-то из мягких блоков, Соня с той же методичностью, с какой сносила башни Андрея. Ирина подняла взгляд.
— Максим Олегович, — сказал Андрей. — Звонок этим утром — это уже третий с незнакомых номеров после официального предупреждения. Это важно, потому что предупреждение было пять дней назад. Нарушение режима. — Пауза. — Он говорит, это ускоряет.
Ирина смотрела на него.
— Насколько? — спросила она.
— Не сказал точно. Но — ускоряет.
Соня в этот момент поставила последний блок на башню, посмотрела на конструкцию с секунду, потом снесла её ладонью одним движением. Посмотрела на рассыпавшиеся блоки с удовлетворением.
Ирина засмеялась — неожиданно для себя, потому что смешно не было, просто Соня сделала это с таким видом законченности, что не засмеяться было невозможно.
Андрей тоже засмеялся.
Лёха смотрел на них обоих и думал, что смех в середине тревожного разговора — это не легкомыслие. Это просто жизнь, которая продолжается параллельно и не спрашивает разрешения.
Днём, когда Соня спала, Ирина зашла в гостиную и села на диван — не с книгой, не с телефоном. Просто села. Лёха лежал у окна, она некоторое время смотрела на него молча.
— Лёш, — сказала она наконец. — Ты когда-нибудь боялся?
Он смотрел на неё.
— Я имею в виду — по-настоящему. Не просто осторожность, а вот так, что не знаешь что будет.
Лёха думал об этом честно.
В прошлой жизни — да, бывало. Не часто, и не так как боятся люди без подготовки — не парализующий страх, а холодный, рабочий, который заставляет думать быстрее. В этой жизни — тоже бывало. Та ночь у окна, когда видел Савченко в арке. Когда стоял у подъезда между ним и Ириной и понимал, что слов нет и не будет.
Но он не мог ей этого сказать. Мог только смотреть.
Он встал, подошёл, лёг рядом с диваном — близко, бок к боку почти.
Ирина опустила руку и положила ему на спину — не гладила, просто держала, как держат что-то тёплое и надёжное, когда холодно изнутри.
— Катя говорит, что я должна была уехать три года назад, — сказала Ирина. — Из города. К маме. Переждать. — Помолчала. — Может, и надо было. Но я не уехала. Я тогда думала — это слабость. Уезжать. — Пауза. — Сейчас думаю, что слабость — это другое. Это когда молчишь. Когда думаешь, что само рассосётся.
Лёха слушал.
— Теперь не молчим, — сказала она. — Теперь есть заявление, и юрист, и Виктор Дмитриевич, и Галина Ивановна что-то делает, я не спрашиваю что. И ты. — Она немного сжала пальцы на его спине. — И ты.
За окном прошёл кто-то с велосипедом — колёса по асфальту, потом тихо. Соня за стеной спала, дышала ровно. В квартире было то спокойствие, которое бывает в середине дня в середине недели, когда ничего не происходит и это само по себе уже хорошо.
— Разберёмся, — сказала Ирина. Не Андреевым голосом, когда это было обещание и намерение. Своим. Тихим и определённым, как будто она пришла к этому сама, только что, сидя вот так.
Лёха лежал рядом.
За окном майский день шёл своим чередом — неторопливо, без вопросов, как умеют идти только хорошие дни, которые не знают, что им выпало быть хорошими.