Глава 21
Галина Ивановна позвонила в среду, в половину восьмого вечера.
Лёха понял это по тому, как Андрей изменился, когда посмотрел на экран — не напрягся, не обрадовался, а просто стал чуть собраннее, как собираются люди перед разговором, который может пойти в любую сторону.
— Мама, — сказал он, выходя на балкон.
Дверь он прикрыл, но не плотно. Лёха остался в гостиной, лёг у балконной двери и слушал.
Галина Ивановна говорила долго — это было слышно по паузам Андрея, коротким и внимательным. Он не перебивал. Иногда говорил «да», иногда «понял», один раз — «это законно?» — и потом, после паузы, — «ладно».
Вышел через десять минут. Постоял у балконной двери, посмотрел на Лёху.
— Не спрашивай, — сказал он.
Лёха не спрашивал. У него не было такой возможности.
— Она что-то сделала, — сказал Андрей. — Через кого-то. Я не знаю через кого и знать не хочу. Но Савченко сегодня вызвали на беседу. Не полицейскую. Другую. — Он помолчал. — Галина Ивановна говорит — он понял.
Лёха смотрел на него.
— Это не значит, что всё кончилось, — добавил Андрей быстро — как будто говорил это себе, а не Лёхе. — Это значит, что ему объяснили, что его видят. Не только мы. Разные люди. И что дальше будет неудобно.
Он сел на диван. Посмотрел в потолок.
— Моя мать, — сказал он через секунду, — удивительный человек. Я иногда забываю об этом.
Ирина вышла из детской — она укладывала Соню, та сегодня не хотела спать и выражала это со всей доступной ей громкостью. Посмотрела на Андрея.
— Галина Ивановна, — сказал он.
Ирина остановилась.
— Она что-то сделала. Савченко вызвали на беседу. Неофициальную.
Ирина молчала несколько секунд. Потом спросила:
— Как она это устроила?
— Я не спрашивал.
— Правильно.
Она прошла на кухню. Лёха слышал, как она ставит чайник — движения спокойные, без спешки. Иногда люди делают привычные вещи именно тогда, когда нужно куда-то деть руки и дать голове время догнать новость.
Андрей остался на диване. Смотрел перед собой.
— Лёш, — позвал он.
Лёха подошёл и лёг рядом с диваном.
— Думаешь, это поможет?
Лёха смотрел на него ровно.
— Да, ты не знаешь, — согласился Андрей. — Я тоже не знаю. Но это лучше, чем ничего. — Пауза. — Это третье давление. Терентьев, Виктор Дмитриевич, теперь мать. — Он усмехнулся коротко. — Мы собрали целую коалицию.
Ирина вернулась с двумя кружками. Поставила одну перед Андреем, вторую взяла сама, села рядом.
— Надо позвонить Галине Ивановне, — сказала она.
— Она сказала — не надо. Сказала: «сочтёмся».
Ирина посмотрела на него.
— Она сказала «сочтёмся»?
— Дословно.
Ирина подержала кружку двумя руками, согреваясь.
— Я её недооценивала, — сказала она наконец.
— Все недооценивают, — ответил Андрей. — Она этим пользуется.
Ночью Лёха лежал у детской и думал о коалиции.
Это было правильное слово, которое Андрей нашёл случайно. Терентьев — официальный канал, протокол, запись. Виктор Дмитриевич — неофициальный, но с весом, с памятью о том, как работают вещи помимо бумаг. Галина Ивановна — третий уровень, который Лёха не мог оценить точно, потому что не знал её сети, но чувствовал её по тому, как она говорила в коридоре: у меня есть возможности. Это не было хвастовством. Это была информация.
Савченко привык работать в одностороннем порядке. Он выбирал время, место, формат — звонить или стоять, молчать или говорить. Это давало ощущение контроля. Теперь его вызвали на беседу, которую он не планировал и не выбирал. Это был другой опыт для такого человека, и Лёха не знал, как тот его переварит. Мог отступить — понять, что игра стала дорогой. Мог наоборот.
Он думал об этом без тревоги, просто как о задаче с несколькими возможными решениями.
За стеной Соня спала глубоко — набегалась за день, теперь дышала медленно и ровно. Ирина и Андрей легли рано, оба устали по-разному, но в итоге — одинаково. В квартире стояла та тишина, которая бывает, когда все спят и никто не ждёт ничего плохого прямо сейчас.
Лёха лежал и слушал эту тишину.
Она была хорошей.
Утром в четверг, когда Андрей уже ушёл на работу — впервые за неделю уехал в офис, — а Ирина кормила Соню, позвонил Виктор Дмитриевич.
— Слышал? — спросил он, когда Ирина взяла трубку.
— Про беседу? Да, Андрей рассказал.
— Не только это, — сказал старик. — Я утром выходил. Двор смотрел. Следа нет. Четвёртый день.
— Я знаю, Лёша тоже...— Ирина остановилась. Посмотрела на Лёху. — Лёша тоже проверяет.
— Конечно, — сказал Виктор Дмитриевич, как будто это было само собой разумеющимся. — Ирина, я вот что хочу сказать. Это хорошо — что четыре дня тихо. Но не расслабляйтесь. Такие люди иногда берут паузу именно чтобы дать вам расслабиться.
— Я понимаю.
— Понимаете — хорошо. — Пауза. — Лёшу на прогулке не отпускайте далеко. Пусть рядом.
— Он всегда рядом.
— Знаю, — сказал старик. — Говорю для порядка.
Он повесил трубку.
Ирина опустила телефон. Посмотрела на Соню, которая сидела в своём стуле и с интересом изучала кусочек банана, как будто это была сложная инженерная задача. Потом посмотрела на Лёху.
— Виктор Дмитриевич сказал держаться рядом, — сообщила она ему.
Лёха смотрел на неё.
— Ты и так держишься, я знаю. — Она встала, убрала тарелку. — Просто он сказал.
День прошёл тихо — настолько тихо, что тишина сама по себе стала заметной. Лёха отметил это как факт: когда человек долго ждёт чего-то, тишина перестаёт быть нейтральной и становится либо хорошим знаком, либо паузой перед чем-то. Он не знал которым из двух была эта.
После обеда пришла Катя — не предупредив, просто позвонила в дверь. Принесла что-то в пакете, пахло едой — что-то домашнее, судя по запаху. Обняла Ирину у порога, посмотрела на Лёху.
— Привет, лучший охранник Москвы, — сказала она ему.
Лёха смотрел на неё нейтрально.
— Не смешно, поняла, — сказала Катя и прошла на кухню.
Они с Ириной сидели там долго — Лёха слышал разговор фоном, не вслушиваясь. Катя рассказывала что-то своё, Ирина смеялась несколько раз — по-настоящему, не так как смеются из вежливости. Соня ползала по кухне вокруг их ног и периодически требовала внимания, которое немедленно получала.
Это было хорошо. Не потому что решало что-то — не решало. Просто потому что жизнь продолжалась в обычном своём объёме, не сжавшись до одной проблемы и одного ожидания.
Лёха лежал у кухонной двери и думал, что именно это — умение не сжиматься — было, наверное, самым трудным. Труднее чем ждать. Труднее чем бояться. Жить в полный рост, когда что-то давит сбоку.
Ирина умела. Он это видел.
Катя ушла в пять, оставив пустой контейнер и наполненную Ирину — той запаса хватит на несколько дней, это было видно по тому, как она двигалась после.
Вечером, когда Соня спала и в квартире установилась та спокойная тишина, которая принадлежит только вечерам с маленьким ребёнком, Ирина села на диван и взяла телефон — не чтобы звонить, а чтобы написать. Лёха видел, как она набирает, останавливается, перечитывает.
— Галине Ивановне, — сказала она вслух, ни к кому. — Андрей говорит, не надо. Но я напишу просто так. Не про это. Просто так.
Она написала. Убрала телефон. Посмотрела на Лёху.
— Ты думаешь, это закончится? — спросила она.
Он смотрел на неё.
— Я думаю, да, — сказала она сама. — Просто хочу, чтобы кто-нибудь ещё так думал.
Лёха думал именно так. Не потому что был уверен — уверенности не было. Потому что коалиция была собрана, давление шло с трёх сторон, и четыре дня тишины что-то значили. Этого было достаточно, чтобы думать — да, закончится.
Ирина смотрела на него ещё секунду. Потом кивнула — себе, не ему — и пошла готовить ужин.
Лёха остался у дивана.
За окном вечер догорал медленно, по-майски — нехотя, как будто не хотел уступать темноте. Двор был тихий. Никакого знакомого запаха.
Пять дней.
Он отметил это и лёг.