Глава 23
Савченко появился в первый день лета.
Лёха учуял его раньше, чем они вышли из подъезда — запах шёл снизу, через щель под дверью лифта, слабый, но безошибочный. Он успел встать чуть вперёд Ирины, пока та возилась с коляской.
Дверь подъезда открылась.
Савченко стоял у скамейки напротив. Не у арки, не в отдалении — у скамейки, в десяти метрах, на солнце, как человек, которому нечего скрывать. Светлая рубашка, руки в карманах. Смотрел на них.
Ирина увидела его сразу.
Лёха почуял, как от неё пошло — резко, горячо, не страх на этот раз. Злость. Живая, настоящая злость человека, которого достали.
Она достала телефон.
— Фотографирую, — сказала она вслух — не Лёхе, не Савченко. Себе, для порядка. Подняла телефон и сфотографировала его — прямо, спокойно, как фотографируют номер машины, которая заняла твоё место.
Савченко смотрел на неё.
— Дата, время, место, — продолжала Ирина тем же голосом — ровным, деловым. — Всё по инструкции.
Она убрала телефон. Взялась за ручку коляски. Посмотрела на Лёху.
— Рядом, — сказала она.
Он шёл рядом.
Они двинулись в сторону парка — не меняя маршрута, не ускоряясь. Лёха шёл между Ириной и Савченко, на расстоянии поводка, и смотрел прямо вперёд, но боковым зрением держал силуэт у скамейки.
Савченко не двинулся.
На углу Ирина остановилась, набрала номер.
— Максим Олегович, — сказала она. — Он здесь. Прямо сейчас. Да, сфотографировала. Хорошо.
Убрала телефон. Толкнула коляску вперёд.
Соня в коляске смотрела на деревья. Ей было всё равно — деревья были интереснее.
В парке Ирина остановилась у первой скамейки и села. Лёха сел рядом. Она смотрела прямо перед собой, и Лёха видел, что она считает — не вслух, внутри, медленно приводя себя в порядок.
— Я злюсь, — сказала она наконец. — Это хорошо, правда? Андрей говорил — злость лучше страха.
Лёха смотрел на неё.
— Я устала от этого, — добавила она. Не жалуясь — констатируя. — Он там стоит на солнце в белой рубашке, как будто так и надо. Как будто это его право. — Она помолчала. — Это не его право.
Соня что-то сказала из коляски. Ирина наклонилась, поправила ей шапку — июнь только начался, по утрам ещё свежо.
— Всё хорошо, солнышко, — сказала она дочери.
Лёха думал о белой рубашке.
Савченко пришёл днём, на солнце, на открытом месте. Это был сигнал — не скрываюсь, имею право. После официального предупреждения, после встречного заявления — пришёл и встал у скамейки. Это означало одно: давление не подействовало так, как должно было. Или он решил, что его встречный ход даёт ему пространство.
Лёха смотрел в глубину парка — липы, дорожки, кто-то с велосипедом вдалеке — и думал о том, что коалиция собрана и работает, доказательства есть, Максим Олегович предупреждён. Всё правильно. Всё по плану.
И всё равно Савченко стоял у скамейки в белой рубашке на солнце.
Виктор Дмитриевич ждал у подъезда, когда они вернулись.
Стоял, опираясь на трость, смотрел на улицу. Увидел их, кивнул. Посмотрел на Лёху — коротко, вопросительно.
— Был, — сказала Ирина.
— Видел, — ответил старик. — Из окна. — Он помолчал. — Фотографировали?
— Да.
— Хорошо. — Виктор Дмитриевич смотрел на улицу — туда, где уже никого. — Он стоял двадцать минут. Потом ушёл в сторону метро.
— Вы следили?
— Я смотрел в окно, — сказал он ровно. — Имею право.
Ирина кивнула.
Они зашли в подъезд вместе. В лифте Виктор Дмитриевич молчал — тем своим молчанием, за которым что-то шло. Лёха ждал.
— Он пришёл после встречного заявления, — сказал старик, когда двери открылись на их этаже. — Это не случайность. Он хочет, чтобы вы видели — он ничего не боится. Что ваши бумаги его не остановили.
— Я понимаю, — сказала Ирина.
— Максим Олегович должен знать именно это. Не просто факт появления. Именно это — что он пришёл после заявления, демонстративно.
— Я уже позвонила.
Виктор Дмитриевич посмотрел на неё. Потом на Лёху.
— Хорошо, — сказал он. — Вы справляетесь.
Это была похвала. У него она звучала иначе, чем у большинства людей — короче и поэтому весомее.
Он ушёл к своей двери. Ирина открыла свою.
Андрей приехал раньше обычного — Ирина написала ему, он ответил одним словом: еду.
Вошёл, снял куртку, посмотрел на Ирину — она сидела на кухне с телефоном, уже разговаривала с Максимом Олеговичем. Андрей сел рядом, слушал её конец разговора.
Она положила трубку.
— Максим Олегович говорит — это нарушение. Он пришёл к месту нашего проживания после официального предупреждения. Фотография с временной меткой — доказательство. — Она смотрела на стол. — Говорит, это меняет. Теперь можно говорить о реальных последствиях.
Андрей молчал.
— Значит, он сделал нам одолжение, — сказал он наконец.
— В каком-то смысле.
— Пришёл в белой рубашке на солнце и сделал нам одолжение.
— Да.
Андрей усмехнулся — коротко, невесело.
— Ладно, — сказал он.
Лёха лежал у кухонной двери и думал о том, что иногда противник сам даёт то, чего ждёшь. Не потому что глуп. Потому что уверен, что ему можно. Уверенность — хорошее качество до того момента, когда она подводит.
Соня на полу гостиной строила что-то из кубиков — методично, один на другой, с серьёзностью инженера. Башня была уже четыре кубика высотой, и она смотрела на неё с видом человека, который ещё не решил — строить дальше или снести.
Снесла.
Посмотрела на кубики на полу. Начала строить снова.
Андрей наблюдал за ней из кухни.
— Она права, — сказал он тихо. — Снёс — строй снова.
Ирина посмотрела на него.
— Это ты про что?
— Ни про что, — сказал Андрей. — Просто смотрю.
Ночью Лёха лежал у детской и думал о белой рубашке на солнце.
Савченко пришёл, чтобы показать — он ничего не боится. Это было сообщение. Но сообщение получили и Ирина, и Виктор Дмитриевич из окна, и Максим Олегович по телефону, и теперь в деле была фотография с временной меткой. Савченко отправил сообщение одному адресату и получил его сразу несколько.
Это была его ошибка.
Лёха закрыл глаза.
Соня дышала ровно. Андрей и Ирина за стеной говорили вполголоса — он слышал тональность, спокойную, почти обычную, как разговаривают люди, которые приняли что-то трудное и теперь живут с этим, а не вместо жизни.
Июнь начался с белой рубашки на солнце.
Поглядим, чем закончится.