Глава 24
Максим Олегович приехал в пятницу вечером — снова с папкой, снова без галстука, но на этот раз с другим выражением лица. Не усталым. Сосредоточенным.
Лёха это заметил ещё в коридоре.
Они сели на кухне. Ирина поставила чай, который на этот раз выпили — хотя бы частично. Соня спала. Андрей пришёл с работы час назад и успел поесть, что по нынешним меркам считалось нормальным вечером.
— Итак, — сказал Максим Олегович, открывая папку. — Фотография с первого июня плюс временная метка плюс показания соседа, который видел из окна — это появление после официального предупреждения. Это уже административное нарушение, а с учётом истории — основание для судебного запрета на приближение. Реального запрета, с последствиями за нарушение.
Ирина смотрела на него.
— Когда? — спросила она.
— Заявление подаём в понедельник. Суд — через две недели ориентировочно. — Максим Олегович перелистнул страницу. — Встречное заявление Савченко рассмотрели. У него нет доказательной базы — звонков с вашей стороны нет, появлений нет, переписки нет. Его заявление закроют, скорее всего, ещё до суда.
Андрей сидел прямо и слушал с тем выражением, с которым слушают хорошие новости люди, которые научились не радоваться раньше времени.
— Это гарантия? — спросил он.
— Нет, — сказал юрист ровно. — Гарантий не бываю. Но расклад сильный. — Он закрыл папку. — Есть один момент, который хочу обозначить. Савченко, вероятно, узнает о заявлении до суда. Через своего юриста или иначе. Возможна реакция.
— Какая реакция? — спросила Ирина.
— Разная. Может затихнуть — понять, что проигрывает. Может усилиться — попытаться надавить до решения суда. — Максим Олегович смотрел на неё ровно. — Я говорю это не чтобы напугать. Чтобы вы были готовы. Фиксируете всё, как делали.
— Фиксируем, — сказал Андрей.
— Хорошо. — Юрист встал, застегнул папку. — Ещё две недели. Потом суд. Потом — запрет с зубами.
Он уходил через гостиную, и у двери остановился. Посмотрел на Лёху — тем взглядом, которым смотрел каждый раз: чуть дольше нужного, с каким-то своим соображением.
— Большой вырос, — сказал он.
— Ему год скоро, — ответила Ирина.
— Видно. — Максим Олегович надел куртку. — Хорошая собака. Вам повезло.
Он вышел.
Андрей закрыл дверь и обернулся к Ирине.
Они стояли в коридоре и смотрели друг на друга — молча, секунду или две.
— Две недели, — сказал Андрей.
— Две недели, — согласилась Ирина.
— Это не бесконечно.
— Нет.
Она подошла к нему. Он обнял её — коротко, по-деловому почти, как обнимают не для утешения, а просто потому что надо.
Лёха стоял у стены и смотрел в другую сторону.
Не потому что это было не для него. Просто так правильнее.
Суббота прошла тихо.
Савченко не появился. Лёха проверял — утром, в обед, вечером. Двор был обычным: Буся с хозяином, дети на площадке, кто-то мыл машину у дальнего бордюра. Никакого знакомого запаха.
Виктор Дмитриевич вышел в восемь утра, как всегда, обошёл двор по периметру своим медленным шагом и поднялся обратно. У подъезда остановился, посмотрел на Лёху — они с Ириной как раз возвращались с прогулки.
— Чисто, — сказал старик.
— Чисто, — согласился Лёха.
Не согласился, конечно. Просто смотрел.
— Слышал про суд? — спросил Виктор Дмитриевич у Ирины.
— Максим Олегович говорит — через две недели.
Старик кивнул. Помолчал.
— Мой знакомый говорит — Савченко притих. — Он опёрся на трость. — Это хорошо. Но я бы не расслаблялся.
— Я помню, что вы говорили, — сказала Ирина.
— Говорил — потому что важно.
Он ушёл. Ирина смотрела ему вслед.
— Он всегда так? — спросила она Лёху. — Предупреждает и уходит?
Лёха смотрел нейтрально.
— Риторический вопрос, — сказала Ирина и пошла домой.
После обеда Андрей взял Лёху на пробежку — первую за несколько недель. Не длинную, по парку, просто чтобы двигаться.
Они бежали по дорожке под липами, и Лёха думал, что бег — это хорошо. Не потому что полезно для суставов, хотя и это. Потому что когда бежишь, тело занято и голова работает иначе — не перебирает одно и то же по кругу, а просто идёт вперёд. Это было знакомо ещё из прошлой жизни: лучшее средство от накопившегося — физическая нагрузка. Тело устаёт, голова проветривается.
Андрей бежал рядом и тоже молчал. Дышал ровно — он держал форму, несмотря на загруженные месяцы.
На третьем круге он замедлился до шага. Лёха подстроился.
— Знаешь, — сказал Андрей, отдышавшись, — я тут думал. Вот закончится всё это. Суд, запрет, и он просто... уйдёт из нашей жизни. — Пауза. — И что тогда?
Лёха смотрел на него.
— Я имею в виду — мы полгода жили с этим. Ты у детской каждую ночь. Я смотрю во двор каждое утро. Ирина фотографирует незнакомых мужчин у скамеек на всякий случай. — Андрей усмехнулся. — Это стало нормой. А потом перестанет быть нормой. И это хорошо. Просто странно об этом думать заранее.
Лёха думал об этом тоже.
Он думал о том, что после — когда оно наступит — можно будет лечь у детской просто потому что хочется, а не потому что надо. Это разные вещи. Первое — привязанность. Второе — служба. Он и сейчас не всегда мог сказать, где одно переходит в другое. Наверное, и не надо было.
— Ладно, — сказал Андрей. — Пошли домой.
Они шли через парк, и июньский вечер стоял над городом долго и неторопливо, как умеют стоять только июньские вечера.
Ночью Лёха лежал у детской.
Соня дышала ровно. Ирина и Андрей спали — оба, Лёха слышал по дыханию. Впервые за долгое время оба спали одновременно и ровно, без той лёгкой напряжённости, которая остаётся в человеке даже во сне, когда что-то давит.
Две недели.
Потом суд. Потом запрет. Потом Савченко станет чужим человеком на другом конце города, у которого есть судебный запрет и который это знает.
Лёха думал о том, что говорил Андрей — странно думать об этом заранее. Но думать заранее — это и была его работа всегда. В прошлой жизни и в этой. Думать заранее, чтобы когда наступит — уже знать.
Когда это закончится, он ляжет у детской просто так.
Посмотрит на Соню, которая дышит и ничего не знает.
И это будет достаточно.
За окном июнь стоял тихим и тёплым. Город спал — или делал вид.
Лёха закрыл глаза.