Глава 26
Два дня Андрей держался.
Лёха видел, как это работает — видел в прошлой жизни не раз. Человек получает удар, собирается, действует правильно: звонки, заявления, записи, факты. Машина запущена, колёса крутятся, всё по плану. Внутри что-то сжимается, но снаружи — порядок. Это работает день, два, иногда неделю.
Потом перестаёт.
В пятницу вечером Андрей пришёл с работы в обычное время. Снял куртку, повесил на крючок. Разулся. Прошёл в кухню, где Ирина кормила Соню. Поцеловал обеих — сначала дочь, потом жену. Налил себе воды. Сел за стол.
Всё как обычно.
Лёха лежал у двери и смотрел.
Андрей сидел за столом и держал стакан обеими руками. Не пил. Держал. Смотрел на воду.
Ирина заметила не сразу — она вытирала Соне рот, Соня сопротивлялась с энергией, достойной лучшего применения. Потом обернулась.
— Андрей?
Он не ответил.
— Андрей.
Он поставил стакан. Медленно, аккуратно, точно по центру подставки. Это была та аккуратность, которая появляется у людей, когда внутри всё остальное уже не аккуратно.
— Управляющая компания прислала запись, — сказал он.
Ирина замерла.
— Максим Олегович получил копию. Я тоже смотрел. — Андрей говорил ровно, каждое слово отдельно, как человек, который контролирует голос усилием воли. — Камера пишет без звука. Но видно всё.
Он замолчал.
— Андрей, — сказала Ирина тихо. — Не надо.
— Надо. — Он поднял на неё глаза. — Ты стоишь у стенки. Соня у тебя на руках. Он заходит. Встаёт рядом. Не напротив — рядом. Близко. И три этажа стоит и смотрит на Соню. Ты отворачиваешься к стене, Ира. Ты прижимаешь её к себе и отворачиваешься к стене.
Тишина.
Соня в своём стуле стукнула ложкой по столику — звонко, весело, ни о чём не подозревая.
— Я видел это, — сказал Андрей. — На записи. И теперь не могу это развидеть.
Он встал. Стул отъехал назад, громко, по плитке. Андрей прошёл к окну, встал спиной ко всем.
Лёха наблюдал.
Он знал, что сейчас произойдёт. Видел это у других людей — у бойцов, у командиров, у тех, кто держался долго и правильно, а потом находил минуту, когда казалось, что никто не смотрит, и отпускал. Это не слабость. Это физика: давление копится, пока не находит выход.
Андрей стоял у окна, упершись руками в подоконник. Плечи поднялись и опустились — один раз, резко.
— Я хочу его найти, — сказал он. Голос изменился. Не стал громче — стал ниже, плотнее, как бывает, когда горло сжимается. — Я хочу его найти и объяснить ему лично. Без юриста. Без полиции. Без бумаг. Просто — лично.
— Андрей.
— Я знаю, — он ударил ладонью по подоконнику. Несильно, но звук прошёл по кухне. — Я знаю, что нельзя. Я знаю, что это его игра. Я знаю, что он именно этого ждёт. Я всё это знаю, Ира. Уже месяц знаю. — Он повернулся. — Но я смотрел запись, где моя жена отворачивается к стене лифта, прижимая мою дочь, потому что рядом стоит человек, которого она боится. И я должен быть спокойным?
Ирина смотрела на него.
— Должен, — сказала она.
Андрей смотрел на неё.
Долго. Несколько секунд, которые были длиннее, чем обычные секунды.
Потом он выдохнул — не ровно, рвано, как выдыхают, когда что-то ломается внутри не наружу, а глубже, туда, где починить труднее.
— Я не могу вас защитить, — сказал он. — Юрист — может. Полиция — может. Суд — может. Сосед с тростью — может. Собака — может. А я — нет.
Тишина.
— Ты делаешь больше всех, — сказала Ирина.
— Я делаю звонки.
— Ты делаешь так, чтобы всё остальное работало. Без тебя — ничего из этого не было бы.
— Мне этого мало.
Ирина встала. Вынула Соню из стула — та немедленно потянулась к отцу, как тянулась всегда, безошибочно выбирая того, кто нужнее в эту секунду.
Ирина передала ей Соню.
Андрей взял дочь на руки — машинально, как брал каждый день, — и Соня положила голову ему на плечо. Просто положила и замерла. Не потому что устала. Потому что так правильно.
Андрей стоял у окна с дочерью на плече и молчал.
Лёха видел его лицо. То, что было на нём, не имело названия — или имело слишком много названий сразу. Злость, бессилие, нежность, страх. Всё вместе, всё одновременно, и ни одно не побеждало.
Потом Соня подняла голову и посмотрела на отца. Двумя тёмными серьёзными глазами, в которых ещё не было ничего, кроме простого знания: вот ты, вот я, всё хорошо.
Андрей закрыл глаза.
Открыл.
— Ладно, — сказал он. Голос вернулся — не прежний, но рабочий. — Ладно. Максим Олегович говорит, запись ускоряет всё. Суд — на следующей неделе. Не через две — на следующей.
Ирина кивнула.
— Терентьев звонил. Сам. Сказал, что видел запись и что лично будет в суде. — Андрей качнул Соню — привычно, ритмично. — Виктор Дмитриевич написал показания. Галина Ивановна... — он остановился. — Галина Ивановна сказала, что приедет.
— На суд?
— Да.
Ирина смотрела на него.
— Твоя мать приедет на суд.
— Да.
— Она никогда не ездит никуда.
— Она сказала — приеду. Я не стал спорить.
Лёха подумал, что спорить с Галиной Ивановной было бы тактической ошибкой при любых обстоятельствах.
Когда Соня уснула и Ирина ушла в спальню, Андрей остался в гостиной.
Сидел на диване. Не с планшетом, не с телефоном — просто сидел. Смотрел перед собой тем взглядом, который Лёха хорошо знал по казармам и госпиталям: человек прошёл через что-то, вышел, и теперь ему нужно время, чтобы снова стать собой.
Лёха вышел из коридора и лёг у дивана.
Не у детской. Здесь.
Андрей посмотрел на него.
— Ты всё слышал, — сказал он.
Лёха смотрел.
— Я не должен был так. При Ирине. При Соне.
Лёха смотрел.
— Я знаю. Ты сейчас думаешь — нет, именно так и должен был. Потому что если не так — тогда как? Держать это внутри, пока не треснет?
Лёха не думал словами. Но если бы мог — сказал бы примерно это.
Андрей откинулся на спинку дивана. Потолок. Тишина.
— Я смотрел запись четыре раза, — сказал он негромко. — Первый раз — чтобы понять. Второй — чтобы убедиться. Третий — потому что не мог остановиться. Четвёртый — потому что Максим Олегович попросил отметить детали для суда.
Пауза.
— Четвёртый раз был самый тяжёлый. Потому что я уже знал, что будет на записи, и всё равно смотрел. И видел, как она отворачивается. Каждый раз — одинаково.
Он замолчал надолго.
Лёха лежал рядом и ждал. Не потому что ждал слов — потому что иногда рядом нужно просто лежать. Рокки научил его этому, сам того не зная. Прийти, лечь, молчать. Этого хватает.
— Знаешь, что самое тяжёлое? — спросил Андрей через минуту. — Не то, что он это сделал. Не то, что запись существует. Самое тяжёлое — что Ирина не удивилась. Она увидела его в лифте и не удивилась. Она ждала чего-то подобного. Три года ждала.
Он опустил руку с дивана. Нашёл Лёхину голову. Положил ладонь.
— А я не ждал. Я узнал полгода назад. И мне хватило полгода, чтобы... — он не закончил. — Она — три года. Одна.
Лёха чувствовал его руку — тяжёлую, тёплую, чуть подрагивающую. Не от слабости. От того, что внутри ещё не улеглось.
— На следующей неделе суд, — сказал Андрей. — Максим Олегович говорит, с записью — почти наверняка. Запрет на приближение, реальный, с последствиями. Терентьев будет. Мать будет. — Он помолчал. — Все будут. Кроме меня — мне нельзя, Максим Олегович сказал, что моё присутствие может быть истолковано как давление, и лучше не рисковать.
Он убрал руку. Сел прямо.
— Я не буду на суде, где решается безопасность моей семьи. Потому что юридически — так лучше. — Голос был ровный, но Лёха слышал в нём тонкую трещину, которая ещё не зажила и не скоро заживёт. — Это правильно. Я понимаю. Мне от этого не легче.
Он встал.
— Пойду лягу, — сказал он. — Спасибо, Лёш.
Спасибо — за что? За то, что лежал рядом. За то, что слушал. За то, что не мог ответить и поэтому не сказал ничего лишнего.
Андрей ушёл в спальню. Дверь закрылась тихо.
Лёха лежал у дивана ещё минуту.
Потом встал и вернулся к двери детской.
Лёг поперёк, как делал каждую ночь.
За стеной Соня дышала. За другой стеной Ирина и Андрей лежали рядом — оба, Лёха слышал. Не спали ещё. Но лежали рядом, и это уже было чем-то.
Андрей сегодня сломался и собрался обратно за один вечер. Это быстро. Быстрее, чем у большинства людей, которых Лёха видел в похожих ситуациях. Трещина осталась, но конструкция держалась.
Суд на следующей неделе. Запись есть. Коалиция собрана. Терентьев будет, Галина Ивановна будет, Максим Олегович будет.
Андрей не будет. И Лёха не будет. Оба — по разным причинам, с одинаковым результатом: стоять в стороне и ждать.
Лёха закрыл глаза.
Ждать он умел. Научился давно, в другом теле, в другой жизни. Но ждать, когда решается что-то настоящее, а ты можешь только лежать у двери — это другое умение. Новое.
Он его осваивал.
За окном июньская ночь была короткой — светлело рано, небо уже начинало сереть на востоке. Скоро утро. Скоро новый день. Скоро — суд.
Соня за стеной вздохнула во сне и перевернулась.
Лёха слушал.