Глава 3
Ребёнок появился в четверг, в три часа ночи, с уведомлением в виде хлопнувшей двери и звука поспешных шагов в коридоре.
Лёха проснулся мгновенно — всегда просыпался от нестандартных звуков, это из прошлой жизни. Поднял голову с подстилки, прислушался.
Голоса: Андрей, напряжённый. Ирина, спокойнее. Шуршание. Щёлчок замка.
Ушли.
Он снова лёг. Ждать.
Ждать пришлось тридцать семь часов. Лёха знал точно, потому что считал кормления — его кормила соседка Татьяна Вячеславовна, которую Андрей попросил присмотреть. Татьяна Вячеславовна была женщиной доброй, но нервной, и Лёхино спокойствие её несколько пугало.
— Ты такой тихий, — говорила она, насыпая корм. — Большой и тихий. Это нормально?
Лёха смотрел на неё с достоинством.
— Ешь, пожалуйста, — просила она.
Он ел.
Андрей вернулся через полтора суток — без Ирины, но с телефоном, на котором было что-то важное.
— Лёш, — сказал он, присев перед ним на корточки. — У тебя сестра. — И повернул телефон.
На экране была фотография: Ирина, усталая и счастливая, и на ней — что-то маленькое, красное, сморщенное, завёрнутое в белое.
Лёха внимательно изучил фотографию.
— Соня, — сказал Андрей. — Мы назвали Соня. Ирина победила.
Лёха понюхал телефон. Пластик и стекло. Запаха ребёнка там не было, конечно.
Андрей засмеялся — как-то устало и облегчённо одновременно:
— Да, там не пахнет. Вот приедут — познакомишься.
Они приехали через три дня.
Лёха почуял их ещё в лифте — Ирину, которую он знал хорошо, и что-то новое: молоко, кожа, что-то кисловатое и острое, незнакомое, но отчего-то сразу «своё».
Дверь открылась.
Ирина вошла первой. Она выглядела иначе — не хуже, но иначе. Усталость другого рода. Андрей держал переноску.
— Лёш, — сказала Ирина, и в её голосе было что-то предупреждающее. — Тихо. Хорошо?
Лёха сидел у входа. «Хорошо» он понимал.
Они прошли в гостиную. Андрей поставил переноску на диван. Лёха подошёл — медленно, без спешки.
— Подожди, — сказала Ирина.
Он подождал.
Она вынула ребёнка из переноски — маленький свёрток, который двигался и издавал тихие звуки, промежуточные между писком и кряхтением. Пахло сильнее. Лёха почувствовал, как что-то внутри — в той части, где жили инстинкты, а не мысли — среагировало.
Маленький. Беспомощный. Своя стая.
— Ну, — сказала Ирина. — Иди.
Он подошёл. Опустил морду к ребёнку — осторожно, медленно, сантиметр за сантиметром.
Соня открыла глаза. Мутные, пока ещё, новорождённые. Посмотрела на него — или, скорее, посмотрела туда, где он находился, потому что видела она ещё плохо.
Лёха осторожно обнюхал её лоб.
— Смотри, — тихо сказал Андрей Ирине.
Лёха выпрямился. Сел рядом с Ириной. Посмотрел на Соню, потом на Ирину, потом снова на Соню.
«Ясно», — решил он.
С этого момента его зона ответственности расширилась.
* * *
Первые месяцы с ребёнком были для Лёхи школой по специальности «работа с мирным населением».
Соня была сложным объектом. Её поведение было непредсказуемым — кричала она без предупреждения, спала без системы, её физиологические потребности удовлетворялись независимо от времени суток. Лёха долго не мог выработать устойчивый режим и в конце концов просто принял, что режима не будет, и это нормально.
Зато он стал разбираться в видах плача.
Их было несколько, и они значили разное. «Голодный» — острый, нарастающий, требовательный. «Холодно» — более монотонный. «Больно» — резкий, пугающий, от него Лёха сразу искал хозяев. «Скучно» — такой, ленивый, прерывистый. Это последнее Лёха не уважал — скучать в таком возрасте, когда всё вокруг новое, казалось ему расточительством.
Ирина, когда Соня кричала «скучно», иногда говорила ей: «Сейчас придёт Лёша». И Лёха приходил, ложился рядом с кроваткой, и Соня, завидев его, замолкала. Смотрела. Иногда тянула руку.
Лёха позволял трогать себя за нос, за уши. Терпел, когда хватали за шерсть — ещё не понимала, как правильно. Один раз Соня попала пальцем ему в глаз, и это было неприятно, но он не отдёрнулся. Просто отвернулся и сморгнул.
— Господи, — сказала Ирина, увидев это. — Лёш, ты святой.
Не святой. Просто понимал: маленькой нужно время, чтобы научиться.
Андрей потеплел к нему именно в этот период.
До появления Сони их отношения были нормальными, но ровными. Андрей кормил, выводил, иногда чесал — всё правильно, без избытка. После — что-то изменилось. Он стал чаще садиться рядом с Лёхой. Говорить с ним. Иногда просто молчал — и Лёха молчал рядом.
Однажды вечером — Соня уже спала, Ирина легла пораньше — Андрей сидел на диване, смотрел в одну точку.
— Знаешь, — сказал он вдруг. — Страшно.
Лёха поднял голову.
— Ответственность, — сказал Андрей. — Такая штука. Раньше думал — ну, будет ребёнок, разберёмся. А теперь смотришь на неё и... — он замолчал. — Она такая маленькая.
Лёха понял это чувство. Он знал его ещё с той жизни — когда у тебя под командованием молодые ребята, которые ничего не умеют и при этом попадают в ситуации, где это важно.
Он поднялся с подстилки, подошёл и лёг рядом с диваном. Не на диван — туда его пока не звали — просто рядом.
Андрей опустил руку и почесал его за ухом.
Так они и сидели.
* * *
Три месяца. Соня начала улыбаться.
Это было событием — Лёха это понял по тому, как Ирина позвонила всем, включая Зою Петровну (удивительно, они поддерживали связь). Соня улыбалась всем, но особенно — Лёхе. Когда он подходил к её кроватке, она немедленно начинала двигать руками и ногами и производить звуки, которые, видимо, означали радость.
Лёха не был готов к тому, что это ему понравится.
Нет, он понимал, что ребёнок радуется ему. Понимал рационально. Но что это вызовет что-то тёплое и неловкое у него в груди — не ожидал. Пришлось с этим разобраться.
Вывод: это называется привязанность. Он к ней привязался. Это нормально, это часть биологии стаи. Ничего страшного.
Но он всё равно иногда смотрел на неё дольше, чем требовалось.
В четыре месяца случился первый визит гостей.
Пришла мама Андрея — Галина Ивановна, которую Лёха до этого видел только на фотографиях. Она была примерно как Зоя Петровна по возрасту, но совсем другая: городская, в хорошей одежде, с запахом дорогих духов. Смотрела на всё оценивающе.
На Лёху посмотрела так же.
— Большой уже, — сказала она Андрею. — И будет ещё больше?
— Ну, порода такая.
— В квартире сто килограммов собаки, — констатировала Галина Ивановна без видимых эмоций.
— Мама, — сказал Андрей.
— Я ничего не говорю. Я констатирую.
Лёха сидел ровно и смотрел на неё. Он умел так смотреть — ни угрожающе, ни заискивающе. Просто смотреть.
Галина Ивановна посмотрела в ответ.
— Он умный, — сказала она наконец.
— Очень, — согласился Андрей.
— Хм. — Она протянула руку, не нагибаясь. — Дай лапу.
Лёха дал лапу. Это была одна из команд, которым его научили.
— Вежливый, — сказала Галина Ивановна с некоторым удивлением. — Ладно. Пойдёмте смотреть внучку.
Она повернулась и пошла в сторону детской. Лёха двинулся следом — на расстоянии, без навязчивости.
— Ты куда? — спросила Ирина негромко.
Он посмотрел на неё. Потом на Галину Ивановну.
Ирина усмехнулась:
— Следишь?
Лёха смотрел нейтрально. Просто шёл в том же направлении. Случайно.
В детской Галина Ивановна взяла Соню на руки, и Лёха остановился в дверях. Наблюдал. Соня смотрела на незнакомца — новое лицо, новый запах. Не плакала.
Галина Ивановна заметила его в дверях.
— Охраняет? — спросила она у Андрея.
— Кажется, да.
— Хорошая собака, — сказала она тоном «ладно, я согласна». — Имя дурацкое только.
— Ирина выбрала.
— Вижу.
* * *
К пяти месяцам Лёха весил уже двадцать два килограмма.
Это было видно по тому, как реагировали люди на прогулках. Раньше — «ой, щеночек!» — и руки тянутся. Теперь — «ой, это кто?» — и шаг назад. Хотя характер у него не изменился: не агрессивный, просто серьёзный.
Ветеринар, которого он теперь видел регулярно, был доволен.
— Рост в норме, — говорил Антон Сергеевич, ощупывая его лапы. — Суставы? Как ходит по лестнице?
— Я его ношу, — говорил Андрей.
— Правильно. Ещё месяц — и можно аккуратно начинать. Одну ступеньку, потом две. Не торопитесь.
— Он сам не торопится, — усмехнулась Ирина.
Это была неправда. Лёха вполне мог торопиться, но понял, что с лестницей лучше подождать — ветеринар объяснил про суставы, и это было разумно. Разумным требованиям он подчинялся.
В пять с половиной месяцев Андрей взял его на первую настоящую пробежку.
Не «пробежку» в смысле реального бега — просто чуть быстрее обычного, по парку. Лёха понял сразу, что Андрей давно не бегал и соскучился. Они шли быстро — или Андрей быстро, а Лёха трусил рядом без особых усилий, потому что четыре ноги есть четыре ноги.
В какой-то момент Андрей остановился, оперся руками на колени и засмеялся:
— Ты даже не запыхался.
Лёха сидел рядом. Смотрел.
— Ладно, ладно. Ты лучше меня. Засчитано.
Они шли обратно медленнее. Андрей молчал какое-то время, потом сказал:
— Знаешь, я сначала не хотел собаку. Это Ирина хотела. Думал — лишняя ответственность, и так всего хватает. А теперь...
Он не закончил. Потрепал Лёху по затылку.
Лёха думал, что «теперь» — это хорошее слово. Оно означало, что что-то изменилось в правильную сторону.
* * *
Конец первой дуги, подумал он поздно вечером, лёжа на своём месте в гостиной.
Подвёл итоги: шесть месяцев. Из деревни — в Москву. Из ящика — в квартиру. Из существа без имени — в Лёху, который знает «сидеть», «лежать», «место», «рядом», «ко мне» и «фу» (последнее — безоговорочно, потому что один раз попробовал хозяйский шоколад и понял, что это серьёзно).
Стая: двое взрослых, один детёныш, один нейтральный сосед (Виктор Дмитриевич), одна скептически настроенная бабушка (Галина Ивановна, но это решаемо).
Угрозы: пылесос (под наблюдением), скользкий паркет (частично решён ковром), лестница (временный запрет, уважается).
Впереди: ещё семь-восемь лет. Соня вырастет. Стая изменится.
За окном шёл дождь, тихий ноябрьский. Первый ноябрь его новой жизни.
Он лежал и слушал дождь.
Потом из детской донёсся тихий звук — Соня что-то бормотала во сне. Ирина встала, прошлёпала в детскую, пошуршала, вернулась.
Тишина.
«Нормально», — решил Лёха.
Он закрыл глаза.