Глава 30
Лёха весил семьдесят восемь килограммов, и квартира об этом знала.
Квартира узнала не сразу — процесс был постепенным, растянутым на восемь месяцев, в течение которых Лёха из крупного щенка превратился в нечто, для чего проектировщики типовых московских двушек не предусмотрели технического решения. Коридор, в котором раньше могли разойтись двое взрослых и собака, теперь вмещал одного взрослого или собаку. Не одновременно.
Кухня оставалась проходимой — при условии, что Лёха лежал у стены и не вставал. Если вставал — Ирина оказывалась заблокирована между холодильником и плитой и принимала это с терпением человека, который давно перестал удивляться.
Гостиная была единственным помещением, где Лёха мог развернуться, не задев ничего. Теоретически. Практически — был хвост.
Хвост заслуживал отдельного разговора.
Хвост немецкого дога — это не хвост в бытовом понимании. Это конечность длиной около сорока пяти сантиметров, мускулистая, подвижная и обладающая собственной зоной поражения. Лёха осознал масштаб проблемы в марте, когда за одну неделю смахнул со стола пульт от телевизора, чашку с недопитым чаем Андрея и вазу, которая, по словам Ирины, была свадебным подарком.
Вазу он искренне не заметил. Она стояла на тумбочке у дивана — в зоне, которую Лёха считал безопасной, потому что обычно обходил тумбочку справа. В тот день он обошёл слева. Хвост прошёл по тумбочке как дворник по лобовому стеклу.
Ирина смотрела на осколки.
— Она была уродливая, — сказала она наконец. — Я три года не знала, как от неё избавиться.
— Это был подарок моей тёти, — сказал Андрей.
— Я знаю, — ответила Ирина и пошла за веником.
Андрей посмотрел на Лёху. Лёха смотрел нейтрально.
— Спасибо, — сказал Андрей тихо.
Лёха принял благодарность с достоинством.
После вазы Ирина провела ревизию всех поверхностей ниже метра и убрала с них всё, что можно было убрать. Квартира стала выглядеть аскетично — как будто в ней жили минималисты, а не семья с двухлетним ребёнком и собакой размером с телёнка.
---
Соня к двум годам была стихийным бедствием с косичками.
Она ходила с десяти месяцев, бегала с четырнадцати, а к двум годам перемещалась по квартире с такой скоростью и непредсказуемостью, что Лёха иногда терял её из виду на три-четыре секунды — что для человека с его подготовкой было унизительно.
Она говорила. Не всё понятно, не всё по делу, но много и с убеждённостью, которой позавидовал бы любой оратор. Словарный запас включал «мама», «папа», «Ля» (неизменно), «дай», «нет», «ещё», «кот» (котов поблизости не было, но слово нравилось) и «сама» — последнее произносилось с интонацией ультиматума.
«Сама» было ключевым словом в жизни Сони. Сама есть — результат предсказуем, каша на стене. Сама одеваться — колготки на голове, один ботинок на руке. Сама гулять с Лёхой — и вот тут начиналось самое интересное.
Это случилось в апреле.
Ирина собирала Соню на прогулку, Лёха ждал у двери — привычная диспозиция. Соня вышла в коридор, увидела поводок на крючке, потянулась.
— Нет, солнышко, — сказала Ирина. — Мама возьмёт.
— Сама! — сказала Соня.
— Соня, поводок тяжёлый.
— Сама!
Ирина посмотрела на Лёху с выражением «ты видишь, с чем я работаю». Лёха видел.
Ирина сняла поводок с крючка и дала Соне. Соня схватила его обеими руками с видом человека, который получил бразды правления. Пристегнуть к ошейнику не смогла — рост не позволял, — но держала крепко.
— Ля, иди! — скомандовала она.
Лёха стоял.
— Иди! — повторила Соня и потянула поводок.
Семьдесят восемь килограммов не сдвинулись.
Соня потянула двумя руками. Упёрлась ногами в пол. Наклонилась вперёд под углом сорок пять градусов и тянула с таким выражением на лице, как будто сдвигала гору.
Лёха стоял и смотрел на неё сверху вниз.
— Ля! — Соня отпустила поводок одной рукой и ткнула его в ногу пальцем. — Иди!
Он не двигался.
Соня посмотрела на него. Он посмотрел на неё. Пауза длилась три секунды.
Потом Соня отпустила поводок, подошла к нему, обхватила переднюю лапу обеими руками и попыталась переставить её вперёд. Физически. Руками.
Ирина в дверях ванной беззвучно смеялась, прижав ладонь ко рту.
Лёха переставил лапу. Одну. На пять сантиметров.
Соня посмотрела на результат. Потом на него. Потом обхватила вторую лапу.
Он переставил вторую.
Соня просияла.
— Мама! — крикнула она. — Ля идёт!
Ирина уже сползала по дверному косяку.
---
На прогулке Лёха думал о пространстве.
Двор, который год назад казался достаточным, стал маленьким. Не для него — для Сони. Она бегала, и радиус её перемещений рос каждую неделю. Детская площадка уже не вмещала её энергию — она рвалась дальше, к скамейкам, к арке, к машинам на парковке. Ирина ловила её с нарастающей усталостью.
Лёха мог бы помочь — и помогал, вставая на пути, когда Соня направлялась к проезжей части. Но двор был тесный, маршруты короткие, и Соня уже знала их все.
— Нам нужен парк, — сказала Ирина вечером. — Настоящий. Большой. Где можно бегать и не бояться машин.
Андрей посмотрел в телефон.
— Есть один. За три остановки метро. Лосиноостровский. Большой, есть поляны, есть пруд.
— Пруд — это хорошо.
— Для кого?
— Для Сони. Уток смотреть.
— А для Лёхи?
Ирина посмотрела на Лёху. Он лежал у стены и занимал примерно треть гостиной.
— Для Лёхи, — сказала она, — нужна территория, на которой он может существовать, не снося мебель.
— Такая территория называется «поле», — заметил Андрей.
— Или большой парк.
— Или поле.
— Андрей.
— Ладно. Парк. В субботу?
— В субботу.
Лёха положил голову на лапы.
Новая территория. Это было правильно. Соне нужно пространство, ему нужен обзор, Ирине нужно место, где можно не хватать дочь за руку каждые тридцать секунд.
Но новая территория — это новые переменные. Незнакомые маршруты, незнакомые запахи, незнакомые собаки. Рекогносцировка. Карта. Точки обзора.
Он думал об этом спокойно — без тревоги, без фонового напряжения, которое было постоянным спутником прошлого года. Просто задача. Новая территория, новые условия, подготовка.
Нормальная работа.
Из детской донёсся голос Сони — она ещё не спала и разговаривала с кем-то невидимым, как делала каждый вечер. Монолог был длинным и включал слова «кот», «Ля», «сама» и что-то, отдалённо напоминающее «пруд» — хотя, возможно, это было «прут». Или «брут». Дикция в два года — дело ненадёжное.
Лёха слушал.
За стеной Андрей и Ирина обсуждали маршрут до парка — сколько ехать, где парковка, есть ли ограждение у пруда. Обычный вечерний разговор. Обычные заботы. Без вторых смыслов, без оглядки на окно.
Это была другая жизнь.
Та же квартира, те же люди — но без тени, которая стояла за каждым вечером прошлого года. Ирина смеялась чаще. Андрей возвращался позже, потому что снова мог — без чувства, что дома ждёт не только семья, но и ситуация. Виктор Дмитриевич при встрече у лифта говорил о погоде, а не о том, что видел из окна.
Лёха всё ещё спал у двери детской. Каждую ночь. Но это было другое — не караул, а привычка, которая стала чем-то большим. Место, которое он выбрал сам.
Соня за стеной затихла — уснула на полуслове, как умеют только дети.
Лёха закрыл глаза.
Суббота. Большой парк. Новая территория.
Он был готов.