Глава 31
Звонок от Зои Петровны раздался в четверг вечером.
Лёха узнал её голос сразу — даже через динамик телефона, даже с кухни, где лежал у стены и занимал привычную треть помещения. Голос был другим, чем обычно: не деловитым и не спокойным, а тем особенным тоном, каким разговаривают бабушки, когда внучке плохо и они не знают, что с этим делать, кроме как позвонить кому-нибудь, кто моложе.
Ирина слушала долго. Говорила мало — «да», «конечно», «пусть приезжает». Потом положила трубку и посмотрела на Андрея.
— Маша, — сказала она.
— Что с Машей?
— Рассталась с парнем. Первая любовь, всё серьёзно. Зоя Петровна говорит — не ест, не спит, тетрадки забросила. Две недели уже.
— Ей сколько?
— Пятнадцать.
Андрей помолчал.
— И Зоя Петровна хочет, чтобы она приехала к нам.
— Зоя Петровна хочет, чтобы Маша вообще куда-нибудь поехала. К нам — потому что Маша сама попросила.
— Маша попросила к нам?
— Маша попросила к Лёхе, — уточнила Ирина. — Дословно.
Андрей посмотрел на Лёху. Лёха смотрел нейтрально.
— Наша собака — антидепрессант, — констатировал Андрей.
— Наша собака — много чего, — ответила Ирина. — Пусть приезжает. Ей полезно, Соне интересно, и мне лишние руки не помешают.
— А Лёхе?
Ирина посмотрела на Лёху. Он смотрел в стену с видом существа, которое не участвует в обсуждении собственной судьбы.
— Лёхе, — сказала Ирина, — будет нормально. Он всегда нормально.
---
Маша приехала в субботу утром.
Андрей встречал её на вокзале — Ирина осталась с Соней, Лёха остался с Ириной. Он слышал, как Андрей вышел, как захлопнулась дверь подъезда, как завелась машина. Потом ждал.
Через час — шаги в коридоре. Ключ в замке. Дверь открылась.
Запах вошёл раньше, чем человек.
Лёха стоял в коридоре и дышал.
Деревня. Дерево. Сено — слабо, следово, но есть. Зоя Петровна — её запах на куртке, на рюкзаке, на всём. И поверх этого — сама Маша: другая, чем два года назад, старше, с новыми слоями — кофе, какой-то шампунь, солёное (слёзы? недавние, не сегодня). Но под всем этим — та же. Та самая девочка, которая подняла его из ящика и сказала: «Он на Лёху похож».
Маша вошла.
Лёха смотрел на неё.
Она выросла. Не просто стала выше — изменилась целиком: лицо другое, тоньше, без той круглой детской мягкости. Веснушки остались — куда они денутся. Хвостик на затылке тот же, только волосы длиннее. Глаза — красные. Не сейчас, но недавно. Лёха видел.
Маша увидела его и остановилась.
— Он огромный, — сказала она.
Это было правдой. Восемьдесят сантиметров в холке, семьдесят восемь килограммов. В коридоре двушки он выглядел как лошадь в прихожей.
Маша стояла и смотрела на него. Он стоял и смотрел на неё.
Потом она присела — медленно, как приседают перед чем-то большим, когда не уверены, что оно тебя помнит. Оказалась на его уровне. Протянула руку.
Лёха сделал шаг вперёд и ткнулся носом ей в ладонь.
Маша выдохнула — коротко, рвано — и обхватила его шею обеими руками.
— Привет, — сказала она ему в ухо. — Привет, Лёшка.
Она пахла слезами. Не сейчас — но совсем недавно, вчера или позавчера, долгими и тяжёлыми. И ещё — усталостью, той особенной усталостью, которая бывает не от работы, а от того, что внутри что-то болит и не перестаёт.
Лёха стоял и не двигался. Пусть держит.
Андрей стоял за ней с рюкзаком в руке и смотрел на них с выражением человека, который видит что-то, для чего у него нет объяснения, но есть ощущение, что объяснение и не нужно.
Из гостиной выглянула Соня. Увидела незнакомого человека, обнимающего её собаку. Нахмурилась.
— Ля! — сказала она с интонацией собственника.
Маша подняла голову. Увидела Соню. Соня увидела Машу.
Они смотрели друг на друга три секунды.
— Это Маша, — сказала Ирина из-за Сониной спины. — Она поживёт у нас. Она хорошая.
Соня оценивала. Маша ждала. Лёха стоял между ними и думал, что Соня утверждает новых людей примерно так же, как он — с паузой и анализом.
— Коси, — сказала Соня наконец и протянула Маше пластмассовую корову, которую держала в руке.
— Спасибо, — серьёзно сказала Маша и взяла корову.
Контакт установлен.
---
Маша устроилась в гостиной — на диване, с раскладушкой, которую Андрей достал из кладовки. Лёха изучил новую конфигурацию помещения: раскладушка сократила его жизненное пространство примерно на двадцать процентов, что при его размерах означало необходимость пересмотра маршрутов.
Он пересмотрел. Справился.
Маша первые два дня была тихой — тише, чем он помнил. В деревне она была громкой, быстрой, из тех детей, которые заполняют пространство собой целиком. Сейчас она заполняла его только наполовину. Вторая половина была занята чем-то другим — тем, что она носила внутри и о чём не говорила при взрослых.
При Лёхе — говорила.
Это началось в первый же вечер. Ирина и Андрей уложили Соню, ушли к себе. Маша лежала на раскладушке в темноте. Лёха лежал на подстилке у стены.
— Лёш, — позвала она тихо.
Он поднял голову.
— Ты не спишь?
Он не спал.
— Можно я расскажу?
Он не мог ответить «можно», но и встать и уйти не мог — да и не хотел. Просто лежал и смотрел в её сторону.
Маша восприняла это как согласие.
— Его зовут Глеб, — сказала она в потолок. — Мы встречались пять месяцев. Это много, когда тебе пятнадцать. — Пауза. — Он играет на гитаре. Плохо играет, но это неважно было.
Лёха слушал.
— Он сказал, что я слишком серьёзная. Что с другими девочками проще. — Голос ровный, как у человека, который пересказывает это не в первый раз. — Он сказал это в столовой. При всех. Потом ушёл, а я осталась с подносом.
Она замолчала.
Потом добавила:
— Бабуля говорит, что он дурак. Мама говорит, что я найду лучше. Папа вообще ничего не говорит, он не умеет про такое. — Пауза. — А я не хочу «лучше». Я хочу, чтобы не было так обидно.
Лёха встал. Подошёл к раскладушке. Лёг рядом — на полу, но близко, так чтобы она могла дотронуться.
Маша свесила руку и нашла его ухо.
— Ты хороший, — сказала она. — Ты не скажешь, что я серьёзная. Ты сам серьёзный.
Он лежал и думал, что в пятнадцать лет первое предательство — это не «ерунда» и не «пройдёт». Это первый раз, когда мир показывает, что доверие можно использовать как оружие. Потом таких раз будет больше, и кожа станет толще, и каждый следующий будет болеть немного меньше. Но первый — самый глубокий, потому что падать не умеешь.
Он это знал. Не из собачьей жизни — из прошлой.
Маша убрала руку. Повернулась на бок.
— Спокойной ночи, Лёшка, — сказала она.
Через пять минут она спала. Лёха слушал её дыхание — другое, чем Сонино: не такое безмятежное, с лёгкой неровностью, как у человека, который и во сне не до конца расслабляется.
Он лежал рядом с раскладушкой до двух ночи. Потом встал и ушёл к двери детской — Соня есть Соня, приоритеты никто не отменял.
Но утром он вернулся к раскладушке раньше, чем Маша проснулась. Лёг рядом. Чтобы первое, что она увидела, открыв глаза — он здесь.
---
На третий день Маша начала оживать.
Лёха видел это по мелочам: она стала есть нормально — не ковырять еду вилкой, а есть, с аппетитом, который в пятнадцать лет включается быстрее, чем в любом другом возрасте. Стала разговаривать с Соней — сначала осторожно, потом всё свободнее. Соня, у которой появился новый зритель, работала на полную мощность: бегала, командовала, демонстрировала все свои навыки, включая умение говорить «нет» с четырнадцатью различными интонациями.
Маша смеялась — сначала коротко, потом дольше.
В среду она достала тетрадку.
Лёха заметил это сразу — тетрадка была новая, не та, о которой говорила Зоя Петровна. Обложка синяя, простая, школьная. Маша села с ней на диван, открыла, посмотрела на чистую страницу.
Потом посмотрела на Лёху.
— Не смотри, — сказала она.
Он отвернулся. Демонстративно, с достоинством.
— Спасибо, — сказала Маша и начала писать.
Она писала двадцать минут. Потом закрыла тетрадку, убрала под подушку. Посмотрела в окно. Посмотрела на Лёху.
— Лёш, — сказала она. — Ты помнишь меня? Из деревни?
Он смотрел на неё.
— Бабуля говорит, собаки помнят по запаху. Что ты меня узнал, когда я вошла. — Она нахмурилась, как нахмуривалась в двенадцать лет, когда думала. — Но ты не просто узнал. Ты посмотрел на меня так, как будто... — Она остановилась, подбирая слова. — Как будто знал, что я приеду. Это нормально?
Лёха смотрел нейтрально.
— Ирина говорит, у тебя вообще мало что нормально, — добавила Маша.
Ирина была права.
Маша помолчала. Потом сказала:
— Я тебе потом почитаю. Когда будет что.
Он подождёт.
---
К пятнице квартира перестроилась под нового человека так, как перестраивается любой организм под изменившиеся условия — не сразу, но необратимо.
Маша вставала раньше всех, кроме Лёхи. Они встречались на кухне в семь утра: она с чаем, он — у стены, в привычной позиции. Маша разговаривала с ним — негромко, пока дом спал. Про школу, про подруг, про тётрадку, про то, как странно быть в чужой квартире и чувствовать себя нормально.
Про Глеба больше не говорила. Лёха думал, что это хороший знак.
Соня приняла Машу полностью — на второй день перестала ревновать Лёху, на третий начала таскать Маше игрушки, на четвёртый залезла к ней на колени и уснула. Маша сидела не шевелясь сорок минут, боясь разбудить, с выражением человека, которому доверили что-то хрупкое.
Ирина наблюдала за этим из кухни и думала о чём-то своём. Лёха видел — она смотрела на Машу с Соней тем взглядом, каким взрослые женщины смотрят на девочек, которые ещё не знают, что будет дальше, но уже начинают учиться.
— Она хорошая девочка, — сказала Ирина Андрею вечером.
— Я заметил.
— Ей бы сюда почаще.
— Зоя Петровна не отпустит.
— Зоя Петровна сама позвонила, — напомнила Ирина.
Андрей промолчал. Это означало согласие.
В пятницу вечером Маша сидела на балконе с тетрадкой. Писала. Лёха лежал рядом — на балконе было тесно, он занимал большую часть пола, Маша сидела на табуретке, поджав ноги.
Она писала долго — час, может больше. Лёха дремал вполглаза, слушая шорох ручки по бумаге. Привычный звук, мирный.
Потом Маша остановилась. Перечитала. Посмотрела на Лёху.
— Лёш, — сказала она. — Ты ведь понимаешь? Не как собака. По-другому.
Он открыл глаза и смотрел на неё.
Она смотрела на него — долго, внимательно, тем взглядом, который у неё появился за последние два года. Не детским. Не взрослым. Чем-то посередине — тем точным зрением, которое бывает у людей, пишущих про других людей.
Или про собак, которые не совсем собаки.
— Ладно, — сказала Маша. — Не отвечай.
Она закрыла тетрадку, положила на колени. Посмотрела на вечерний двор — фонари, скамейки, кто-то с маленькой собакой у дальнего подъезда.
— Я в рассказе написала, что он помнит, — сказала она. — Мой герой. Помнит, как был человеком. И не может сказать. — Она постучала ручкой по тетрадке. — Это самая грустная вещь, которую я придумала. И самая настоящая.
Лёха лежал на тёплом бетоне балкона и думал о том, что Маша не придумала это. Маша увидела это — в нём, в том, как он смотрит, как слушает, как стоит между людьми и тем, что может им угрожать.
Она была ближе всех.
Пятнадцатилетняя девочка с веснушками и синей тетрадкой — единственный человек, который почти догадался.
И она писала об этом. Не зная, что пишет правду.
Лёха положил голову на лапы и закрыл глаза.
Пусть пишет.