Глава 32
Парк начинался за чугунной оградой с облупившейся краской и не заканчивался нигде.
Так казалось Лёхе в первую минуту, когда они прошли через ворота и асфальтовая дорожка разделилась на три, каждая из которых уходила в густую зелень и терялась за поворотом. Запахи обрушились разом — не городские, многослойные и тяжёлые, а другие: земля после вчерашнего дождя, прелая листва с прошлой осени, трава — много травы, больше, чем он чуял с тех пор, как покинул деревню Зои Петровны. Вода откуда-то справа, стоячая, тёплая, с тиной и утками. Собаки — четыре, нет, шесть, разной давности, разного размера. Белка на ближайшем дубе, метрах в двенадцати, затаилась и думала, что её не видно.
Её было видно.
Лёха остановился, как останавливался всегда на новой территории, — и начал работать.
Ирина привыкла к этим паузам и уже не тянула поводок. Андрей катил коляску с Соней, которая стояла в полный рост, держась за бортик, и смотрела на деревья с выражением первооткрывателя. Маша шла рядом с рюкзаком, в котором лежала тетрадка, — Лёха знал это по весу и по тому, как Маша периодически поправляла лямку.
Территория. Лёха читал её послойно, как читал всегда.
Рельеф: плоский у входа, дальше — пологий спуск к пруду, потом подъём, потом снова ровное пространство, большая поляна, видимая частично из-за деревьев. Хорошая обзорность на поляне. Плохая — на дорожках, слишком много зелени, слишком много слепых поворотов.
Покрытие: асфальт на центральных дорожках, грунт на боковых. Грунт после дождя — мягкий, следы держит хорошо. Асфальт — старый, с трещинами, в которых растёт трава, как будто парк медленно, терпеливо забирает обратно то, что у него отняли.
Люди: немного для субботнего утра. Бегун на дальней дорожке, женщина с двумя детьми у качелей, пожилая пара на скамейке у пруда. И — Лёха повернул голову направо, потому что ветер принёс знакомое — Рокки.
Рокки был уже здесь.
Лёха понял это за секунду до того, как из-за поворота вылетело золотистое тело, охваченное радостью такой интенсивности, что воздух вокруг него, казалось, вибрировал. Рокки нёсся по дорожке без поводка — Светлана, видимо, отпустила его на дальнем входе — и по траектории движения было очевидно, что пунктом назначения является Лёха.
Столкновение произошло предсказуемо.
Тридцать четыре килограмма лабрадора на полной скорости врезались в семьдесят восемь килограммов дога, стоящего неподвижно. Физика была на стороне Лёхи — он даже не покачнулся. Рокки отскочил, упал на бок, немедленно вскочил и заскакал вокруг него кругами, виляя не хвостом, а всем телом от ушей до кончика хвоста, как существо, у которого радость не помещается ни в одной отдельной части.
Маша смотрела на это с приоткрытым ртом.
— Это его друг, — объяснила Ирина. — Рокки. Лабрадор.
— Они дружат?
— Лёха утверждает, что нет. Рокки с ним не согласен.
Рокки ткнулся Лёхе носом в бок, потом в другой бок, потом попытался лизнуть в морду, что потребовало значительного вертикального усилия и закончилось неудачей. Лёха стоял с видом памятника, который подвергается реставрации без его согласия.
Светлана появилась из-за поворота — запыхавшаяся, с поводком в руке и выражением человека, который давно смирился.
— Он вас учуял от входа, — сообщила она вместо приветствия. — Я даже не успела пристегнуть.
— Мы польщены, — сказал Андрей.
Рокки тем временем обнаружил Соню. Соня обнаружила Рокки. Их взгляды встретились, и произошло то, что происходит, когда встречаются двое существ с одинаковым уровнем энтузиазма по отношению к жизни: немедленная, безоговорочная, сокрушительная симпатия.
— Аба! — сказала Соня, что могло означать «собака», а могло — что угодно, но тон был восторженный.
Рокки подошёл к коляске и положил морду на бортик. Хвост работал с частотой, опасной для окружающих. Соня протянула руку и схватила его за ухо — привычным жестом, отработанным на Лёхе.
Рокки не возражал. Рокки не возражал вообще никогда и ни против чего.
Лёха наблюдал за этим с чувством, которое затруднялся определить. Не ревность — он знал, что такое ревность, и это было не оно. Скорее — профессиональное сомнение. Рокки был прекрасным другом, но паршивым охранником. Он любил всех, и это означало, что он не отличал тех, кого следует любить, от тех, кого следует держать на расстоянии.
Впрочем, сейчас это не имело значения. В парке было безопасно. Солнце светило сквозь кроны лип, Соня хохотала, Рокки вилял, Маша улыбалась — первый раз с приезда по-настоящему широко.
Этого было достаточно.
---
Поляна оказалась именно тем, что нужно.
Большая — метров семьдесят в поперечнике, окружённая старыми липами, с подстриженной травой и двумя скамейками по краям. Обзорность отличная: Лёха мог видеть всю поляну с любой точки периметра. Выходы — три: две дорожки и тропинка к пруду. Контролируемо.
Соню выпустили из коляски, и она немедленно побежала.
Лёха отслеживал.
Это было его основной задачей последние полгода, и он выполнял её с тем автоматизмом, который приходит только с практикой. Соня бежала — он знал куда. Соня поворачивала — он корректировал. Соня приближалась к краю поляны — он вставал и делал несколько шагов в ту сторону, обозначая границу.
Маша заметила.
Она сидела на скамейке с тетрадкой на коленях и смотрела не в тетрадку, а на Лёху. Потом начала писать — быстро, не отрывая взгляда от него, только иногда опуская глаза на страницу.
Рокки носился по поляне с палкой, которую нашёл у дальней скамейки и которая стала центром его вселенной. Он приносил её Светлане — Светлана бросала. Приносил Андрею — Андрей бросал. Приносил Лёхе — Лёха не бросал, и Рокки смотрел на него с тем выражением кроткого непонимания, которое можно увидеть только у лабрадора, столкнувшегося с существом, не разделяющим его взглядов на палки.
— Он не играет? — спросила Маша у Ирины.
— Лёха? Нет. Лёха работает.
— Работает?
— Смотрит за Соней. Он всегда смотрит за Соней.
Маша посмотрела на Лёху. Он стоял на краю поляны, повернув голову туда, где Соня разглядывала одуванчик, присев на корточки. Неподвижный, внимательный, с тем спокойным напряжением в теле, которое выдаёт существо, готовое в любой момент перейти от покоя к действию.
— Он не похож на собаку, — сказала Маша тихо.
— А на кого?
Маша помолчала, глядя на него.
— На охранника, — сказала она. — Из тех, которых не видно, пока не случится что-нибудь.
Ирина посмотрела на Лёху. Потом на Машу.
— Ты наблюдательная, — сказала она.
— Я пишу, — ответила Маша, как будто это объясняло всё.
Может, и объясняло.
---
К обеду парк наполнился — суббота брала своё. Пришли семьи с детьми, компании с мангалами, подростки с колонками, из которых доносилась музыка, опознать которую Лёха не пытался. Поляна перестала быть их территорией и стала общей, что потребовало перестройки.
Лёха перестроился.
Раньше он контролировал поляну целиком — теперь сузил периметр до пространства вокруг их скамеек. Соня бегала ближе, Ирина сидела рядом, Андрей раскладывал еду на подстилке. Маша, отложив тетрадку, помогала — резала хлеб, открывала контейнеры, с серьёзностью, которая шла ей больше, чем грусть.
Рокки обнаружил пикник и немедленно занял стратегическую позицию у подстилки, откуда мог контролировать все контейнеры одновременно. Светлана оттащила его дважды. На третий раз махнула рукой.
— Дайте ему огурец, — сказала она. — Он любит огурцы. Не спрашивайте почему.
Маша дала Рокки огурец. Рокки съел его с выражением существа, достигшего просветления. Потом посмотрел на Машу с немым вопросом.
— Больше нет, — сказала Маша.
Рокки не поверил, но был слишком воспитан, чтобы настаивать. Лёг рядом с подстилкой и вздохнул — тяжело и красноречиво, как умеют только лабрадоры, для которых отсутствие еды является формой экзистенциального кризиса.
Лёха лежал чуть в стороне и наблюдал, как они все едят и разговаривают — Андрей что-то рассказывал Светлане, Ирина кормила Соню, Маша слушала и улыбалась, подставив лицо солнцу. Обычный субботний пикник в парке у пруда, в городе, где всё можно обойти пешком и где все друг друга знают если не по имени, то по лицу.
Он думал о том, что этот парк подходит. Большой — но не бескрайний. Просматриваемый — если знать, откуда смотреть. С прудом — это вопрос, пруд он ещё проверит. Но в целом — территория принята.
Одна деталь не давала ему покоя, и он не мог её сформулировать, пока не увидел, как Соня вскочила с подстилки и побежала за бабочкой, мгновенно, без предупреждения, из положения сидя в полный спринт — и оказалась в пяти метрах, прежде чем Ирина успела поставить контейнер.
Пять метров за полторы секунды. Она стала быстрее. Значительно быстрее, чем месяц назад.
А парк был большой. С поворотами, за которыми не видно. С кустами, за которыми не слышно. С прудом, у которого нет ограждения.
Лёха запомнил эту мысль и отложил.
Не забыл.
---
Домой ехали в автобусе — Андрей решил не брать машину, парк был в трёх остановках, и день располагал к простым решениям. Соня уснула в коляске ещё на выходе из парка — набегалась до полного обнуления, как умеют только двухлетние дети, у которых есть два режима: стопроцентная мощность и сон.
Маша сидела рядом с окном и смотрела на улицу. Тетрадка лежала на коленях — закрытая, но ручка была в руке, зажата между пальцами, готовая, как будто мысль могла прийти в любой момент и Маша не хотела её упустить.
Лёха стоял в проходе автобуса и старался занимать как можно меньше пространства, что при его размерах было задачей невыполнимой. Пассажиры реагировали по-разному: пожилая женщина с сумками пересела подальше, мужчина в кепке кивнул уважительно, девочка лет шести тянула руку и просила маму «погладить лошадку».
— Это собака, — сказала мама.
— Большая, — не согласилась девочка.
Справедливое замечание.
Автобус покачивался, город за окном плыл медленно — невысокие дома, широкие улицы, трамвайные пути, блеск реки в просвете между крышами. Маша смотрела на всё это и начала писать — прямо в автобусе, прижав тетрадку к стеклу, мелким почерком, быстро.
Лёха стоял рядом и не смотрел.
Он думал о парке, о пруде без ограждения, о Сониной скорости и о том, что следующий визит нужно спланировать иначе. Поводок длиннее — нет, не поводок, он и так на длинном. Позиция ближе к пруду, чтобы перекрывать направление. Договориться с телом — быть готовым к рывку в любую секунду, даже когда всё спокойно. Особенно когда всё спокойно, потому что именно тогда и случается.
Автобус остановился, двери открылись, их остановка.
Они вышли в тёплый вечер — длинный, июньский, с запахом нагретого за день тополя и далёким звуком музыки из чьего-то открытого окна. Андрей нёс спящую Соню, Ирина катила пустую коляску, Маша шла рядом с Лёхой, рука на его холке — жест, который она делала не задумываясь, как будто он был поручнем, за который естественно держаться.
У подъезда Маша остановилась и посмотрела наверх — на окна их квартиры, освещённые закатным солнцем.
— Хороший был день, — сказала она. Не кому-то конкретному. Просто вслух, проверяя фразу на прочность, как проверяют писатели, прежде чем записать.
Фраза выдержала.
Лёха был с ней согласен, хотя и не мог этого сказать. День был хорошим — без оговорок, без подтекста, без тени, которая ещё год назад стояла за каждым выходом из дома. Просто хороший субботний день: парк, солнце, Рокки с огурцом, Соня с бабочкой, Маша с тетрадкой.
И мысль, которую он отложил и не забыл.
Они вошли в подъезд, и дверь за ними закрылась, отрезая вечер, и лифт поехал наверх, и Лёха стоял в кабине рядом с коляской и думал о пруде, о кустах, о пяти метрах за полторы секунды.
В следующий раз он будет готов.