Глава 35
Уважаемые читатели!
Когда я начинал этот роман, Лёха-дог жил в Москве. Я сам живу в Москве и очень её люблю.
Но параллельно с «Переводом с собачьего» я писал другие истории. О Маше. О Соне — другой Соне. Об Артёме Воронине, который в шестнадцатом веке попал в прошлое и под именем Кара-Тимур основал город на Волге.
Так вокруг одного города сложилась литературная вселенная. Живая, связанная общими улицами, общими людьми, общим воздухом с реки. Город N.
Поэтому с этой арки Лёха живёт в городе N. И старые арки я перепишу — чтобы он был там с самого начала, как и должно быть.
Если вам это радикально не нравится — дайте знать.
Спасибо что читаете и пишете комментарии, это очень важно
***
Лёха впервые заметил это в сентябре, когда бежал за Соней через парк и не догнал.Не то чтобы Соня стала быстрее — хотя и это тоже, в пять лет она носилась с энергией, которую Лёха мог объяснить только нарушением законов термодинамики. Дело было в другом. Он бежал, и на середине поляны что-то внутри грудной клетки запнулось, сбилось с ритма, как мотор, в который попал воздух. Секунда, может две. Потом выровнялось, и он добежал, и встал рядом с Соней, которая ловила кузнечика и не заметила ничего.Лёха заметил.Он стоял на поляне, дышал чаще, чем следовало, и прислушивался к себе с тем профессиональным вниманием, которое в прошлой жизни направлял на оружие и технику. Сбой. Короткий, невоспроизводимый, возможно случайный. Но Лёха не верил в случайности с тех пор, как умер в подворотне и проснулся щенком.Он запомнил и отложил.Через неделю повторилось — на лестнице, когда поднимался на третий этаж пешком, потому что лифт заняли соседи с мебелью. На втором пролёте сердце снова запнулось, и Лёха остановился, и Ирина обернулась с площадки.— Лёш, ты чего?Он постоял три секунды и пошёл дальше. Ирина посмотрела на него с тем выражением, которое появляется у людей, заметивших что-то краем глаза, но решивших, что показалось.Не показалось.Лёха знал, что это такое. Знание сидело где-то между человеческой памятью и собачьим инстинктом — на перекрёстке, где медицинские термины встречались с ощущением тела, которое впервые за четыре с половиной года начало работать не так, как вчера. ДКМ. Дилатационная кардиомиопатия. Антон Сергеевич предупреждал ещё при первом осмотре: порода предрасположена, манифестирует в три-пять лет, первое ЭхоКГ в полтора года.Первое ЭхоКГ показало норму. Второе тоже. Третье было назначено на октябрь.Октябрь был через три недели.---Соня в пять лет задавала вопросы, от которых Лёха иногда хотел спрятаться под диваном.Не потому что вопросы были неприятные. Потому что они были точные — с той пугающей точностью, которая бывает у детей, ещё не научившихся обходить неудобное стороной.— Ля, а ты думаешь? — спросила она в среду утром, сидя на полу в гостиной и рисуя что-то красным карандашом.Лёха лежал на подстилке, положив голову на лапы.— Мама говорит, собаки не думают как люди. А папа говорит, ты особенный. — Соня рисовала, не поднимая головы. — А Маша говорит, ты всё понимаешь. Кто прав?Все трое, подумал Лёха. И никто.Соня подняла голову и посмотрела на него — тем серьёзным взглядом, который она унаследовала неизвестно от кого, потому что ни Ирина, ни Андрей не умели смотреть так прямо и так неуклонно.— Ты моргнул, — сообщила она удовлетворённо. — Значит, думаешь.Логика была безупречна.Она вернулась к рисунку. Лёха скосил глаза — на листе была большая серая фигура с четырьмя ногами и чем-то вроде хвоста. Рядом — маленькая фигура в жёлтом. Фигуры держались за руки. У серой фигуры рук не было, но Соню это не останавливало.— Это мы, — объяснила она, не дожидаясь вопроса.Он знал.Соня за два года изменилась так, как меняются дети — стремительно и незаметно одновременно. Исчезла круглая мягкость двухлетки, появилась угловатость будущего школьника. Она говорила полными предложениями, спорила с логикой, которая ставила в тупик Андрея, и имела мнение обо всём, включая внешнюю политику, о которой услышала по телевизору и решила, что «надо просто договориться».С Лёхой она обращалась как с равным — не как с питомцем и не как с мебелью, а как с членом семьи, который просто не разговаривает. Это его устраивало. Из всех форм взаимодействия с людьми эта была самой честной.— Ля, а почему ты сегодня медленно бегал? — спросила Соня, не отрываясь от рисунка.Лёха посмотрел на неё.— В парке, — уточнила она. — Ты обычно быстрый, а сегодня нет. Ты устал?Пять лет. Заметила.Он положил голову обратно на лапы и закрыл глаза. Не от усталости. От того, что на этот вопрос у него не было ответа, который она могла бы услышать.---Виктор Дмитриевич поднимался на третий этаж семь минут.Раньше — пять, Лёха засекал ещё в первый год. Потом шесть. Теперь семь. Трость стучала по ступенькам медленнее, паузы на площадках стали длиннее, дыхание на последнем пролёте звучало так, что Лёха за дверью поднимал голову и слушал, пока не слышал ключ в замке соседской квартиры.Они встретились у лифта в четверг вечером — Лёха возвращался с прогулки с Андреем, Виктор Дмитриевич выходил за хлебом. Старику было почти семьдесят. Он нёс эти семьдесят лет так, как несут тяжёлую, но привычную вещь — не жалуясь, но и не делая вид, что легко.Виктор Дмитриевич посмотрел на Лёху. Лёха посмотрел на Виктора Дмитриевича.Что-то произошло в этом взгляде — без слов, без движения, просто два существа посмотрели друг на друга и увидели одно и то же. Время, которое идёт. Тело, которое уже не то. Утро, в которое встаёшь чуть медленнее, чем вчера.— Что-то ты невесёлый, — сказал старик.Андрей обернулся от двери.— Он нормально себя чувствует, по-моему.— Может, и нормально. — Виктор Дмитриевич не отводил взгляда от Лёхи. — Тебе виднее.Он прошёл мимо, к лифту. Нажал кнопку. Ждал, опираясь на трость, и Лёха видел, как он чуть переносит вес с одной ноги на другую — привычка человека, у которого колени уже не те.Лифт приехал. Виктор Дмитриевич вошёл, обернулся.— ЭхоКГ когда? — спросил он.Андрей удивился.— Откуда вы...— Ирина говорила. В октябре, да?— В октябре.— Сходите пораньше, — сказал старик и нажал кнопку первого этажа.Двери закрылись.Андрей стоял в коридоре с ключами в руке и смотрел на закрытые двери лифта. Потом посмотрел на Лёху.— Ты что-то скрываешь? — спросил он.Лёха смотрел нейтрально.— Ладно, — сказал Андрей. — Глупый вопрос. Ты всегда что-то скрываешь.Он открыл дверь квартиры, и Лёха вошёл первым, как входил всегда — проверяя пространство, нюхая воздух, отмечая: Ирина на кухне режет овощи, Соня в гостиной строит из конструктора что-то масштабное и шаткое, пылесос стоит в углу коридора и не представляет угрозы. Всё на месте.Из кухни пахло луком, маслом и чем-то мясным, и Лёха лёг у порога между кухней и гостиной — на том самом месте, откуда видно и Ирину, и Соню, и входную дверь. Позиция, выбранная четыре года назад и ни разу не менявшаяся.Ирина обернулась через плечо.— Ужин через полчаса. — Она говорила ему так, как говорила с первого дня — как человеку, который понимает расписание. — Твоя миска уже готова, потерпи.Он потерпит.Соня из гостиной крикнула:— Ля, иди! Помогай строить!Он не пошёл. Строительство было Сониной территорией, и его участие обычно заканчивалось катастрофой — хвост, семьдесят восемь килограммов, конструктор на полу. Математика неумолимая.— Ля!Он вздохнул и встал. Прошёл в гостиную, аккуратно обогнув конструкцию — башня высотой ему по колено, раскачивалась от сквозняка, держалась на честном слове и двух синих деталях. Лёг рядом с Соней. Убрал хвост под себя, прижав к бедру. Техника безопасности.Соня положила ему на спину три детали.— Ты — склад, — объяснила она.Он был складом. Бывший майор спецназа, семьдесят восемь килограммов живого веса, нюх, который различал сорок запахов одновременно, — склад пластмассовых деталей.Карьера сложилась блестяще.Соня строила, забирая детали с его спины одну за другой, и башня росла, и вечерний свет из окна ложился на пол длинными полосами, и где-то за стенами квартиры город жил своей осенней жизнью — автобусы на проспекте Мира, последнее тепло на набережной, запах палой листвы, который добирался даже до третьего этажа.Через три недели ЭхоКГ. Антон Сергеевич приложит датчик к грудной клетке и посмотрит на экран, и увидит то, что Лёха уже знал.Но это через три недели. А сейчас Соня строила башню, и последняя деталь лежала у него между лопатками, и Соня тянулась за ней, и пальцы у неё были тёплые и чуть липкие от яблока, которое она ела полчаса назад.— Спасибо, склад, — сказала Соня, забрав деталь.Лёха лежал и смотрел, как она ставит её на самый верх.Башня покачнулась.Устояла.