Глава 36
Антон Сергеевич водил датчиком по выбритому участку на груди, и Лёха лежал на боку на металлическом столе и смотрел на экран.
Он видел его вверх ногами. Не важно. Он и вверх ногами умел читать ЭхоКГ.
На экране серая камера сердца сжималась и разжималась. Ритмично, привычно, как и положено. Но Лёха видел то, что видел. Левый желудочек. Стенка тоньше, чем на прошлом снимке. Полость шире. Совсем немного. На глаз — миллиметры. На деле — начало.
Антон Сергеевич молчал. Двигал датчик. Менял ракурс. Снова молчал.
Лёха знал эту тишину. Врач, который нашёл то, что искал, но надеялся не найти. В прошлой жизни он видел такое лицо у сапёров. Щуп вошёл мягко — значит, грунт рыхлый. Значит, копали.
Андрей сидел на стуле у стены и листал телефон. Не нервничал. Два предыдущих ЭхоКГ были чистыми. Рутина. Плановый осмотр. Заедем, проверим, заберём справку, по дороге купим Соне самокат, она просила розовый.
Антон Сергеевич положил датчик. Снял перчатки. Вытер гель с Лёхиной груди бумажным полотенцем — аккуратно, как всегда. Хороший врач. Лёха это ценил.
— Андрей, — сказал он.
Андрей поднял голову от телефона. Увидел лицо врача. Убрал телефон.
— Что?
---
Антон Сергеевич говорил четыре минуты. Лёха считал.
Дилатационная кардиомиопатия. Начальная стадия. Левый желудочек расширен, фракция выброса снижена. Пока незначительно. Не приговор. Но процесс, который идёт в одну сторону.
Лёха лежал на столе и слушал слова, которые знал заранее.
Терапия. Пимобендан, ингибиторы АПФ. Контроль нагрузок. ЭхоКГ раз в три месяца. Следить за дыханием в покое. Если частота выше сорока в минуту во сне — звонить сразу.
— Сколько? — спросил Андрей.
Голос ровный. Лёха отметил: не дрогнул. Хороший мужик. Спрашивает главное, не тратит время.
Антон Сергеевич снял очки и протёр их краем халата. Жест, который ничего не значил, кроме паузы.
— При хорошем ответе на терапию — два-три года полноценной жизни. Иногда больше. Бывает пять. У догов... — Он надел очки обратно. — У догов всё быстрее. Вы знаете.
Андрей кивнул.
— Что значит «полноценной»?
— Гуляет, ест, играет. Не задыхается на ровном месте. Живёт нормально, просто с таблетками.
— А потом?
Антон Сергеевич посмотрел на Лёху. Лёха посмотрел на Антона Сергеевича. Врач моргнул первым.
— Потом будет видно. Давайте сначала начнём лечение.
---
Андрей вышел из клиники, сел в машину и не завёл мотор.
Лёха сидел на заднем сиденье. Окно было приоткрыто. С улицы тянуло октябрём — палая листва, выхлоп, откуда-то из-за домов далёкий запах Волги. Металл и холодная вода.
Андрей сидел и смотрел на руль.
Лёха ждал.
Три минуты. Четыре. На пятой Андрей достал телефон, набрал номер и сразу сбросил. Положил телефон на колено. Снова поднял. Снова сбросил.
Не мог подобрать слова. Лёха понимал. Есть вещи, которые нельзя сказать по телефону в машине на парковке ветклиники. «У собаки больное сердце, ей осталось два года» — фраза, которая звучит буднично. Но Ирина услышит другое. Ирина услышит: Соня будет помнить.
Андрей повернулся назад. Посмотрел на Лёху. Глаза сухие, лицо спокойное, только желвак на скуле ходил туда-сюда.
— Ну и что мне с тобой делать? — спросил он.
Лёха положил голову на спинку переднего сиденья. Это был его ответ. Единственный доступный.
Андрей протянул руку и почесал его за ухом. Грубо, неловко, как делают мужчины, которые не умеют гладить собак нежно и не собираются учиться.
— Ладно, — сказал он. — Поехали домой.
Завёл мотор. Выехал с парковки. На перекрёстке у аптеки с мигающим зелёным крестом повернул к панелькам.
---
Дома Андрей рассказал Ирине вечером. Соня спала.
Лёха лежал у двери детской и слушал через стену. Не подслушивал. Слышал. Уши, которые ловят сорок герц за три комнаты, не выключаются по желанию.
Андрей говорил коротко. Факты, назначения, график. Без лишнего. Лёха одобрял подход.
Ирина молчала. Потом задала три вопроса.
— Сколько?
— Два-три года. Может больше.
— Что делать?
— Таблетки, контроль, проверки каждые три месяца.
— Он мучается?
Пауза. Андрей думал.
— Нет. Антон Сергеевич сказал — пока нет. Он сам не замечает.
Лёха хмыкнул бы, если бы умел. Он-то как раз замечал первым. Но версия Андрея была удобнее для всех, и Лёха не стал бы её опровергать, даже если бы мог.
Ирина не плакала. Четыре года назад, в истории с Савченко, она научилась чему-то важному. Страх можно пережить. Горе можно пережить. Плакать можно потом, когда дело сделано. Сейчас — вопросы.
— Лекарства дорогие?
— Нет. Нормальные.
— Соне говорим?
Длинная пауза. Лёха навострил уши. Этот вопрос его интересовал.
— Не сейчас, — сказал Андрей. — Ей пять. Она не поймёт.
Она поймёт, подумал Лёха. Она заметила, что я медленнее бегаю. Она считает мои моргания. Она нарисовала нас за руки, приделав мне руки, которых у меня нет. Она поймёт.
Но Лёха не голосовал в этой семье.
На кухне стало тихо. Потом Ирина сказала:
— Ладно. Значит, будем лечить.
Голос ровный. Та Ирина, которая выросла.
Андрей сказал:
— Да.
И больше в тот вечер они об этом не говорили.
---
Лёха лежал у двери детской и слушал, как Соня дышит за стенкой. Восемнадцать вдохов в минуту. Он считал каждый вечер. Не потому что нужно. Потому что мог.
Своё дыхание он тоже посчитал. Двадцать два в покое. Полгода назад было двадцать. Разница в два вдоха. Мелочь. На экране ЭхоКГ — миллиметры. В дыхании — два вдоха. В утренней пробежке — шесть фонарей на набережной, на которые он теперь останавливался раньше.
Мелочи, которые складываются.
Из кухни пахло остывшим ужином. Ирина выключила свет. Андрей проверил замок на входной двери — щёлкнул дважды, как всегда. Квартира засыпала.
Лёха закрыл глаза.
Два-три года. Может пять. Пимобендан, ингибиторы, контроль. Он проходил это в человеческой жизни — не с сердцем, с другим, но логика та же. Диагноз, протокол, выполнение.
Разница одна. Тогда протокол можно было нарушить.
Здесь — нет.
Он слушал дыхание Сони через стену. Восемнадцать вдохов в минуту. Ровные, спокойные, с тем лёгким присвистом на выдохе, который бывает у детей, спящих на спине.
Всё на месте. Все живы. Замок щёлкнут.
Пост принят.