Глава 37
Площадку для занятий перенесли в октябре.
Старая была у школы, за панельками, — утоптанный прямоугольник земли между гаражами и детской площадкой. Летом сносно. Осенью — грязь по щиколотку, и после дождей Галина Фёдоровна решила, что хватит. Новую нашли ближе к набережной, за церковью Знамения. Бывшая волейбольная площадка — ровная, огороженная сеткой с трёх сторон, с четвёртой открытая к реке. Ветер с Волги задувал в морду, и Лёха каждое занятие первые пять минут стоял, закрыв глаза, и разбирал запахи.
Вода. Металл. Дизель с баржи. Палая листва. Мокрый бетон парапета. Кто-то жарил рыбу в доме за церковью.
Хорошая позиция. Обзор, ветер в лицо, отход к набережной. Старые привычки.
Галина Фёдоровна вела группу из восьми собак уже третий год. Лёха знал всех. Бостон — кобель ризеншнауцера, нервный, дёрганый, гавкал на велосипеды и собственную тень. Зефир — пудель, умный до отвращения, выполнял команды раньше, чем хозяйка договаривала. Найда — овчарка, рабочая, серьёзная, с Лёхой здоровалась коротко и по делу. Дуся — бассет, философ, лежала на площадке и смотрела в небо с выражением существа, постигшего тщетность бытия.
И Рокки.
Рокки было пять лет. Лабрадор палевого окраса, тридцать четыре килограмма чистого, незамутнённого оптимизма. Пять лет не изменили в нём ничего. Он по-прежнему верил, что апортировка — высшая форма счастья. Что любой человек на улице — друг, которого он пока не облизал. Что мячик, брошенный в грязь, становится только лучше.
Лёха его не понимал и любил.
Не понимал — потому что в его системе координат мир не мог быть устроен так просто. Любил — потому что Рокки был единственным существом, рядом с которым Лёха переставал анализировать.
Они дружили с первого занятия, когда Рокки подошёл к годовалому Лёхе, обнюхал его, положил к лапам мокрый теннисный мяч и посмотрел с выражением: «Ну?» Лёха не взял мяч. Рокки не обиделся. Положил снова. Лёха не взял. Рокки положил в третий раз. Лёха взял, потому что не взять было бы невежливо.
С тех пор повелось.
---
Сегодня Рокки не принёс мяч.
Лёха заметил это сразу. Рокки пришёл с хозяйкой — Таней, тридцать два года, бухгалтер, всегда в кроссовках, даже зимой, — и вместо того чтобы рвануть к Лёхе через площадку с мячом в зубах, подошёл шагом. Медленно. Обнюхал Лёху. Долго. Обычно — секунда, нос к носу, привет, побежали. Сегодня — десять секунд, и нос прошёлся не только по морде, а по шее, по груди, по левому боку.
По сердцу.
Лёха стоял и не двигался.
Рокки закончил, сел рядом и посмотрел на него. Без мяча, без приглашения играть, без обычного подрагивания хвоста, которое у лабрадоров означает «жизнь прекрасна и сейчас станет ещё лучше».
Просто сел и смотрел.
Лёха знал, что собаки чуют болезнь. Не метафорически — биохимически. Изменение гормонального фона, сдвиг в составе пота, что-то в дыхании, чего не ловит ни один прибор. Он читал об этом в прошлой жизни, в журнале на базе, от скуки, между дежурствами. Статья про лабрадоров, которые находили рак по запаху мочи. Он тогда подумал: полезная порода.
Теперь полезная порода сидела рядом и пахла мокрой шерстью и переживанием.
Лёха тронул Рокки носом в ухо. Коротко. По-собачьи это значило много. По-человечески — «я знаю, что ты знаешь, и всё нормально».
Рокки лизнул его в челюсть.
По-собачьи это значило ещё больше.
---
Галина Фёдоровна начала разминку.
— Рядом! Все — рядом! Бостон, не на меня, рядом с хозяином! Бостон!
Бостон гавкал на свою тень. Тень не отвечала, что только усиливало его подозрения.
Лёха встал в пару с Андреем. Команда «рядом» — левая нога, шаг, стоп, шаг. Автоматика. Четыре года одно и то же. Тело знало упражнение лучше, чем голова.
Тело сегодня знало и другое. На третьем круге по площадке Лёха почувствовал, как дыхание начинает отставать от шага. Не сильно. Как будто между вдохом и выдохом появился лишний момент, зазор, которого раньше не было. Он замедлился на полшага. Андрей не заметил. Галина Фёдоровна — заметила.
Она не сказала ничего. Но её глаза на секунду остановились на Лёхе, потом скользнули к Андрею, потом обратно. Она тренировала собак двадцать лет. Видела всё.
— Хорошо, — сказала она группе. — Теперь «сидеть-лежать». Темп средний. Бостон, перестань рычать на землю.
Бостон не перестал.
Зефир выполнил «сидеть-лежать» раньше, чем Галина Фёдоровна открыла рот. Хозяйка Зефира — Ольга, учительница младших классов — каждый раз удивлялась, хотя удивляться было нечему. Зефир не слушал команды. Он читал намерения. Иногда Лёха думал, что у Зефира тоже есть предыстория, о которой никто не знает. Но скорее всего, нет. Скорее всего, пудели просто такие.
Найда работала чисто. Овчарка есть овчарка. Никаких фокусов, никакого артистизма. Команда — выполнение. Лёха уважал подход.
Дуся лежала. Команда «лежать» была единственной, которую она выполняла с энтузиазмом, потому что уже лежала.
Рокки выполнял упражнения, но между подходами возвращался к Лёхе. Садился рядом. Не прижимался, не скулил, не делал ничего демонстративного. Просто был рядом. Таня дёргала поводок — Рокки уходил, делал «сидеть», делал «лежать», и снова возвращался.
— Таня, он сегодня липнет, — сказала Галина Фёдоровна.
— Я не знаю, что с ним. С утра такой. Мяч не взял.
Галина Фёдоровна посмотрела на Рокки. Потом на Лёху. Потом на Андрея.
— Андрей, как он?
— Нормально, — сказал Андрей. Потом помолчал. — Мы у Антона Сергеевича были. На прошлой неделе.
Галина Фёдоровна кивнула. Она была из тех людей, которые не задают второй вопрос, когда ответ уже в паузе.
— Ясно, — сказала она. — На следующем занятии поговорим про нагрузки.
И перешла к апортировке.
---
Апортировка была Рокки-шоу. Всегда.
Галина Фёдоровна бросала гантель — пластиковую, синюю, с запахом, который Лёха ловил за тридцать метров. Собаки по очереди бежали, поднимали, приносили. Бостон бежал не за гантелью, а за идеей гантели — хватал, ронял, бежал обратно, забывал зачем. Найда приносила ровно, без лишних движений. Зефир приносил и укладывал к ногам хозяйки с точностью хирурга.
Дуся не вставала.
Рокки обычно бежал так, что земля гудела. Тридцать четыре килограмма на полной скорости — зрелище, от которого смеялись даже хозяева Бостона, а они не смеялись вообще никогда, потому что жили с Бостоном.
Сегодня Рокки побежал. И на полпути остановился.
Не споткнулся, не отвлёкся, не потерял гантель из виду. Остановился, обернулся на Лёху. Постоял. Потом пошёл за гантелью шагом, поднял, принёс.
Галина Фёдоровна взяла гантель и ничего не сказала.
Рокки вернулся к Лёхе и лёг рядом. Положил голову на его переднюю лапу. Тяжёлая голова, тёплая, пахнущая мокрой шерстью и тем особым запахом лабрадора, который Лёха за четыре года научился отличать от всех остальных собачьих запахов на земле.
Лёха не двинулся. Лежал, чувствовал тёплую голову на лапе и ветер с Волги, который нёс холод и дизель, и думал.
В прошлой жизни у него не было друзей. Были напарники, сослуживцы, люди, с которыми он делил палатку и огонь. Он доверял им спину и жизнь, но друзьями не назвал бы. Дружба предполагает выбор. Они не выбирали друг друга — их распределяли.
Рокки выбрал сам. Пришёл, положил мяч, и не ушёл, когда мяч не взяли. Четыре года подряд приносил мяч, и палки, и один раз — чужой ботинок, и каждый раз получал отказ, и каждый раз возвращался.
Если это не дружба, то Лёха не знал, что такое дружба.
Теперь Рокки лежал рядом и знал то, чего не знал ни один человек на площадке, кроме Андрея. Не диагноз. Собаки не знают диагнозов. Но что-то сдвинулось в запахе, в ритме, в чём-то таком, для чего нет слов ни в человеческом, ни в собачьем языке.
И Рокки пришёл.
Без мяча. Потому что мяч тут не поможет.
---
После занятия Андрей разговорился с Таней. Стояли у ограды, собаки рядом. Октябрьский ветер тянул с реки, и Лёха видел, как на Волге медленно шла баржа — чёрная, длинная, с красным пятном флага на корме. Баржа шла против течения. Медленно, но шла.
— Он обычно такой прилипчивый? — спросил Андрей, кивнув на Рокки, который сидел, прижавшись боком к Лёхиному боку.
— Никогда, — сказала Таня. — Он вообще-то дурак набитый. Всех любит одинаково.
— А сегодня?
Таня посмотрела на Рокки. Рокки посмотрел на Таню. Хвост дрогнул — привычка, рефлекс, от которого лабрадор не мог отказаться даже в серьёзный момент.
— Сегодня не знаю, — сказала Таня. — Может, чувствует что-то?
Андрей промолчал. Лёха видел, как он на секунду сжал поводок — пальцы побелели на карабине. Потом отпустил.
— Может, — сказал Андрей.
Таня не стала спрашивать. Тоже из тех, кто понимает паузу.
Они попрощались. Пошли к дому — Андрей и Лёха, по набережной, мимо лавочек, мимо фонарей. Лёха считал. Привычка из главы, которой ещё не было, или которая была всегда. Первый фонарь, второй, пятый. Дыхание ровное. Десятый. Ровное. Пятнадцатый. Чуть быстрее, чем хотелось бы. Восемнадцатый. Остановился.
Андрей почувствовал натяжение поводка. Обернулся.
Лёха стоял на набережной, у парапета, и дышал. Не тяжело, не с хрипом, не так, чтобы пугать. Чуть чаще, чем надо. Зазор. Тот самый лишний момент между вдохом и выдохом.
Андрей вернулся к нему. Встал рядом. Не присел, не погладил, не сказал «ну что ты». Встал и подождал.
Они стояли на набережной, и ветер дул с Волги, и баржа уже ушла за мост, и вместо неё по воде шли мелкие волны — чёрные, частые, с белыми искрами от фонарей.
Минута. Дыхание выровнялось.
Лёха пошёл дальше. Андрей пошёл рядом.
На двадцать шестом фонаре Лёха свернул к дому. Раньше сворачивал на тридцать втором. Андрей не сказал ничего. Но Лёха услышал, как он на ходу достал телефон и набрал сообщение. Одной рукой, большим пальцем, не останавливаясь. Лёха не видел экран. Не надо было видеть.
Ирина получит сообщение через минуту. Прочитает. Не ответит сразу — подумает. Потом напишет что-нибудь практичное: «Во сколько завтра таблетки?» Или: «Купи ему творог, Антон Сергеевич говорил — полезно».
Они справятся. Они уже справлялись.
---
Дома было тепло, и пахло тушёной картошкой с укропом, и Соня сидела на полу в коридоре в розовом шлеме и с самокатом.
— Ля! — крикнула она. — Смотри, мне купили!
Розовый. Всё-таки купил.
Лёха обнюхал самокат. Пластик, резина, смазка, магазин. Новая вещь. Соня ждала оценки.
Он лизнул руль.
— Ему нравится! — объявила Соня.
Ирина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на Андрея. Андрей чуть качнул головой — потом. Ирина кивнула. Две секунды, ни слова, полный обмен информацией. Четыре года брака и один сталкер сделали из них команду, которой позавидовал бы любой спецназ.
Лёха лёг у порога кухни. Позиция. Видно коридор, видно Соню, видно Ирину. Входная дверь — за спиной, на замке.
Соня каталась по коридору. Самокат грохотал по линолеуму. Розовые колёса мелькали. Ирина говорила «Соня, тише» и не имела в виду ни слова. Андрей снял куртку, повесил, пошёл мыть руки.
Обычный вечер.
Лёха лежал и чувствовал, как сердце бьётся — ровно, спокойно, шестьдесят восемь ударов в минуту. Он считал. Пока считается — всё в порядке.
На кухне булькала картошка. Соня грохотала. Ирина говорила «Соня». Андрей шумел водой в ванной.
Из-за стены, тихо, через перекрытия панельного дома, Лёха слышал, как Виктор Дмитриевич включил телевизор. Новости. Звук на двенадцать, как всегда. Потом выключил. Потом включил радио. Потом выключил и радио.
Потом тишина. Потом стук трости — от комнаты к кухне.
Два таймера в одном подъезде. Один — семьдесят лет и трость. Другой — четыре с половиной года и левый желудочек.
Лёха закрыл глаза.
Самокат грохотал. Картошка булькала. Сердце считало.
Обычный вечер.