Глава 38
Ноябрь пришёл с Волги.
Не календарно — календарно он пришёл первого числа, как положено. Но настоящий ноябрь, тот, который меняет город, пришёл в среду, десятого, с ветром, который Лёха почуял за час до того, как он дошёл до панелек. Ветер шёл низко, над самой водой, и нёс запах, которого летом не было. Лёд. Не на реке — Волга здесь не промерзала. Где-то выше по течению вода уже вставала, и запах дошёл сюда, слабый, металлический, чужой.
Город изменился за одну ночь. Лёха вышел утром с Андреем и не узнал двор. Деревья стояли голые. Лавочка у подъезда, на которой летом сидели бабушки, была пуста и мокра. Небо лежало на крышах панелек, серое, без единого просвета, и казалось, что если подняться на девятый этаж, можно потрогать его лапой.
На набережной было пусто. Парапет покрылся тонкой коркой изморози. Фонари горели через один — второй от церкви Знамения не работал с сентября, и никто не чинил. Волга была чёрная, без бликов, и баржи шли с включёнными огнями, хотя до темноты оставалось четыре часа.
Лёха любил ноябрь.
Не за красоту. За честность. Ноябрь ничего не обещал. Не притворялся, что будет лучше. Стоял как есть — голый, холодный, тёмный — и говорил: вот я. Лёха уважал такой подход.
---
Таблетки начались в понедельник.
Пимобендан — утром, за час до еды. Маленькая капсула, которую Ирина заворачивала в кусок варёной курицы, потому что иначе Лёха выплёвывал. Не из принципа. Капсула была горькой. Курица — нет.
Ирина каждое утро вставала на десять минут раньше, чтобы приготовить курицу-с-таблеткой. Лёха это ценил и не показывал, что знает про таблетку. Договор был негласный: она делает вид, что это угощение, он делает вид, что верит.
Вторая таблетка — эналаприл, вечером, с едой. Эту можно было просто бросить в миску. Лёха съедал с кормом, не разбирая.
Антон Сергеевич позвонил через неделю. Лёха слышал разговор из коридора.
— Дыхание в покое считаете?
— Да, — сказала Ирина. — Двадцать два-двадцать три.
— Стабильно?
— Стабильно.
— Хорошо. Если будет двадцать восемь — звоните. Не ждите.
— А если...
— Если тридцать — скорая. Но до этого далеко. Не накручивайте себя.
Ирина положила трубку. Лёха слышал, как она постояла у окна, потом вернулась к плите. Картошка. Укроп. Обычный вечер, который стал чуть менее обычным, потому что теперь в нём была цифра. Двадцать восемь.
Лёха лежал у порога и дышал. Двадцать два. Стабильно.
---
Виктор Дмитриевич постучал в дверь в субботу утром.
Не позвонил — постучал. Три коротких удара костяшками, привычка, которую Лёха опознал сразу, потому что так стучали в казарме. Дежурный, подъём, три удара.
Ирина открыла.
— Виктор Дмитриевич, здравствуйте. Проходите.
— Нет, нет, я на минуту. — Старик стоял на площадке в куртке и вязаной шапке. Трость в правой руке. — Андрей дома?
— Он в магазине. Скоро придёт.
— А, ну ладно. — Пауза. — А пёс?
— Лёша? Дома, конечно. Лёш!
Лёха уже стоял за Ириной. Он подошёл, когда услышал стук. Три удара. Старая память дёрнулась и улеглась.
Виктор Дмитриевич посмотрел на него сверху вниз. Лёха посмотрел снизу вверх. Разница в росте была минимальна — старик ссутулился за последний год, а Лёха в холке доставал ему до пояса.
— Погуляешь с ним? — спросил Виктор Дмитриевич Ирину.
Ирина удивилась.
— Я?
— Нет, я. Погуляю с ним. Если дашь.
Ирина посмотрела на Лёху. Лёха смотрел на старика.
— Он тяжёлый, Виктор Дмитриевич. Семьдесят восемь кило. Если рванёт...
— Не рванёт, — сказал старик.
Он сказал это так, что Ирина не стала спорить. Достала поводок. Пристегнула карабин к ошейнику. Протянула петлю Виктору Дмитриевичу. Тот взял левой — правая на трости.
— Мы до набережной и обратно.
— Виктор Дмитриевич, может, лучше по двору...
— До набережной, — повторил он и пошёл к лифту.
Лёха пошёл рядом.
---
Они вышли из подъезда, и ноябрь ударил в морду.
Лёха втянул воздух. Холод, сырость, палая листва, бензин, далёкий дым — кто-то жёг мусор за гаражами. И под всем этим — Волга. Всегда Волга.
Виктор Дмитриевич шёл медленно. Трость стучала по асфальту с ритмом, который Лёха уже знал — стук, шаг, стук, шаг, пауза. Стук, шаг, стук, шаг, пауза. Ритм человека, который ходит не потому что быстро, а потому что идёт.
Лёха подстроился. Это было несложно. Его собственный ритм тоже замедлился за последний месяц. Не так, чтобы Андрей замечал на обычной прогулке. Но на длинных отрезках — да. На набережной — да. Двадцать шестой фонарь вместо тридцать второго.
Они шли, и Лёха думал, что со стороны это выглядит определённым образом. Старик с тростью и огромный пёс, оба медленные, оба в ноябре, оба — с таймером.
Но думать о том, как это выглядит со стороны, было не его привычкой. Он перестал.
До набережной шли двенадцать минут. Летом — семь. Разница принадлежала не расстоянию, а ногам старика и лёгким собаки.
На набережной Виктор Дмитриевич остановился у парапета. Посмотрел на воду. Волга шла ровно, тёмная, тяжёлая. На том берегу едва виднелись огни — посёлок, или дачи, или просто фонарь на причале.
— Сядем, — сказал старик.
Лавочка была мокрая. Виктор Дмитриевич достал из кармана куртки полиэтиленовый пакет, расстелил, сел. Привычка человека, который знает, что мокрая лавочка — не повод стоять, а повод носить пакет.
Лёха сел рядом. На асфальт, не на лавочку. Хотя мог бы. Но — субординация.
Минуту они молчали. Ветер шёл с реки, и Лёха ловил в нём запах льда — ближе, чем неделю назад. Зима подходила.
— Хорт дожил до девяти, — сказал Виктор Дмитриевич.
Лёха повернул ухо. Не голову — ухо. Этого было достаточно.
— Для дога — много. Ты знаешь.
Лёха знал. Средняя продолжительность жизни немецкого дога — восемь-десять лет. С ДКМ — меньше. Насколько меньше — зависело от десятка факторов, ни один из которых Лёха не контролировал.
— Он заболел в шесть, — продолжил старик. — Сердце. Как у тебя. Я тогда не знал, что это так называется. Ветеринар сказал: сердце устаёт. Я понял.
Пауза. Стук трости о асфальт — не при ходьбе, просто стук. Привычка. Руки должны быть заняты.
— Последний год он уже не бегал. Ходил. Но ходил каждый день, рядом, до конца. Утром — к булочной. Вечером — до сквера и обратно. Короче и короче. Но — каждый день.
Лёха слушал. Ветер нёс слова в сторону реки.
— В последнюю неделю он не выходил. Лежал в коридоре, у двери. Как ты лежишь. Я думал — ждёт прогулку. Потом понял: он просто на посту. Охраняет. До конца.
Виктор Дмитриевич замолчал. Долго. Лёха не торопил.
— Мне семьдесят скоро. Тоже таймер.
Он произнёс это буднично, как произносят очевидное. Дождь мокрый. Зима холодная. Семьдесят — таймер.
— Только мой длиннее. — Пауза. — Не факт, что это лучше.
Он посмотрел на Лёху. Лёха посмотрел на него. Глаза старика были светлые, выцветшие, с красными прожилками на белках. Глаза человека, который много видел и мало забыл.
— Ты будешь ходить, — сказал Виктор Дмитриевич. — Я знаю.
Это не был вопрос. Это было утверждение. Приказ. Один старый солдат — другому.
Лёха положил голову на лапы.
Да, подумал он. Буду.
---
Обратно шли молча.
Виктор Дмитриевич не говорил больше ничего. Да и не нужно было. Всё, что следовало сказать, было сказано на мокрой лавочке, под ноябрьским небом, при свидетельстве Волги, которая слышала и не такое.
На лестничной площадке старик отстегнул поводок и отдал Лёхе — просто опустил петлю, и Лёха взял её в зубы. Привычка. Он всегда нёс поводок от лифта до двери. Андрей научил в первый год.
Виктор Дмитриевич позвонил в дверь Ирине.
— Привела, — сказал он, когда она открыла. — Целый.
— Спасибо, Виктор Дмитриевич. Как он?
— Нормально, — сказал старик. И пошёл к своей двери. Три шага. Стук, шаг, стук.
У двери обернулся.
— Ирина.
— Да?
— Творог ему давайте. Хорт любил творог. Полезно для сердца. Или не полезно. Но любил.
Он открыл дверь и ушёл.
Ирина стояла в проёме и смотрела на закрытую дверь соседа. Потом посмотрела на Лёху. Лёха стоял с поводком в зубах и смотрел на неё.
— Творог, — сказала Ирина задумчиво. — Ладно. Куплю творог.
Лёха вошёл в квартиру. Отнёс поводок к вешалке и положил на пол под ней. Прошёл к своему месту у порога кухни. Лёг.
Из детской доносился грохот. Соня каталась на самокате по комнате. Ирина крикнула: «Соня, по комнате нельзя!» Соня крикнула: «А по коридору?» Ирина вздохнула: «По коридору можно, только медленно.»
Соня вылетела в коридор со скоростью, которая не имела ничего общего со словом «медленно». Розовые колёса прогрохотали мимо Лёхи. Он убрал хвост.
— Ля, ты видел? Я быстрая!
Он видел. Она была быстрая.
Лёха лежал и слушал, как Соня грохочет по коридору, и как Ирина говорит «Соня, медленнее», и как из-за стены Виктор Дмитриевич включает радио на двенадцать, потом на десять, потом выключает.
Он думал о Хорте.
О собаке, которую никогда не видел, но которую теперь знал. Дог. Сердце. Шесть лет. Последний год — шагом. Последняя неделя — у двери. До конца.
Лёха думал: хорошая собака.
Потом думал: хороший хозяин. Который через пятнадцать лет после собаки сидит на мокрой лавочке и помнит, что Хорт любил творог.
Потом думал: буду ходить. Каждый день. До сквера и обратно. До набережной и обратно. Короче и короче. Но каждый день.
Это не было решением. Решение — глава следующая. Это было обещание. Одно старое слово другому.
Самокат грохотал. Ирина говорила «Соня». Радио за стеной щёлкнуло и замолчало.
Лёха закрыл глаза.
Двадцать два вдоха в минуту. Стабильно.