Глава 39
Лёха принял решение в четверг, в шесть утра, на кухне.
Не было ни повода, ни триггера, ни красивого момента. Ирина ещё спала. Андрей ещё спал. Соня ещё спала, раскинувшись поперёк кровати, — Лёха проверил, заглянув в детскую по дороге на кухню. Свесила руку с края, рот открыт, дышит ровно. Пятнадцать вдохов в минуту. Норма.
На кухне было темно. Ноябрь. Рассвет в семь тридцать, и то условный — серое небо чуть светлее серых панелек. Лёха попил воды из миски. Вода была комнатной температуры, чуть затхлая, стояла с вечера. Он сделал себе заметку: раньше не замечал. Раньше вода была водой. Теперь различал.
Непонятно, чем это было. Обострение чувств перед тем, как тело начнёт сдавать. Или просто внимание. Когда знаешь, что время конечно, начинаешь замечать вкус воды в шесть утра.
Он стоял на кухне и смотрел в окно. Третий этаж, вид на двор. Фонарь у подъезда горел жёлтым. Под ним — лужа, уже тронутая тонким ледком по краям. Тополь без листьев. Бак для мусора с открытой крышкой. Кошка — рыжая, одноухая, жила во дворе третий год — сидела на крышке бака и смотрела в ту же сторону, что и Лёха.
Они встретились взглядами через стекло. Кошка моргнула. Лёха не моргнул. Кошка ушла. Счёт 1:0.
И вот тут, глядя на пустую крышку мусорного бака, Лёха подумал то, что думал давно, но не формулировал.
Можно доживать. Можно жить.
Разница — не в действиях. Действия те же. Утренняя прогулка, вечерняя прогулка, миска, таблетка, пост у детской, сон. Разница — в том, зачем. Доживать — это делать то же самое, но с оглядкой. Каждый шаг — минус один. Каждый вдох — на счётчике. Каждое утро — вычитание.
Жить — это делать то же самое, но без вычитания.
Лёха в прошлой жизни знал людей, которые доживали. На базе, после ранения. В госпитале. В очереди на комиссию. Они двигались, ели, отвечали на вопросы. Но внутри уже стояли. Таймер в голове щёлкал, и каждый щелчок отъедал кусок от того, что осталось.
Он знал и тех, кто жил. Сержант Михалёв, которому осколком срезало полступни, — бегал кроссы на протезе. Не потому что мог. Потому что бегал. Капитан Зорин, у которого нашли опухоль, — дослужил до конца командировки, сдал роту по форме, пожал руку каждому. Потом лёг на операцию. Потом умер. Но между диагнозом и смертью было четыре месяца, и эти четыре месяца он прожил, а не просуществовал.
Лёха не был сержантом Михалёвым. И не был капитаном Зориным. Он был собакой, которая помнила, что была человеком, и это не помогало и не мешало, а просто было.
Он стоял на кухне. Вода в миске. Ноябрь за окном. Тишина спящей квартиры.
Ладно, подумал он. Жить.
Не решение — приказ. Себе. Единственному подчинённому, который точно выполнит.
---
Ирина вышла в семь. Халат, тапочки. Лёха к этому времени уже лежал на своём месте у порога кухни. Позиция.
— Ты давно встал? — спросила она, включая чайник.
Давно. Но Лёха смотрел нейтрально.
Ирина достала из холодильника курицу. Отрезала кусок. Положила на доску. Из шкафчика над раковиной — капсулу пимобендана. Завернула в курицу. Положила в миску. Ритуал.
— Завтрак, Лёш.
Он встал, подошёл, съел. Курица — тёплая, вчерашняя, чуть суховатая. Таблетка — горькая, но за курицей не слышно. Договор соблюдён. Она делает вид, он делает вид.
Чайник закипел. Ирина заваривала чай — пакетик, не заварка, утром ей было не до церемоний. Достала телефон, проверила что-то, убрала. Достала снова. Лёха видел экран краем глаза — мессенджер, переписка с Андреем. Три сообщения. Она печатала четвёртое. Стёрла. Печатала снова.
Утро.
Соня проснулась в семь двадцать. Лёха услышал по изменению дыхания за стенкой — был пятнадцать, стал двадцать, пауза, шорох одеяла. Шлёпанье босых ног по полу. Скрип двери.
— Мааа!
— На кухне!
Соня появилась в коридоре. Пижама с жирафами. Волосы как взрыв. Глаза полузакрытые. На автопилоте дошла до кухни, села на стул, положила голову на стол.
— Каша? — спросила Ирина.
Мычание. Утвердительное.
Соня открыла один глаз, увидела Лёху.
— Ля. Доброе утро.
Он качнул хвостом. Один раз, коротко. Доброе.
Соня закрыла глаз. Снова открыла.
— Ля, ты сегодня другой.
Ирина обернулась от плиты.
— Что значит «другой», Сонь?
— Не знаю. Другой. Как будто решил что-то.
Пять лет. Нюх хуже, чем у лабрадора. Но глаз — как у снайпера.
Ирина посмотрела на Лёху. Лёха смотрел на Соню. Соня зевнула и положила голову обратно на стол.
— Каша, — напомнила она.
Момент прошёл. Ирина вернулась к плите. Лёха вернулся на место. Соня засыпала на столе.
Обычное утро. Но Соня сказала — другой. И она была права.
---
Прогулка. Десять утра. Андрей, Лёха, набережная.
Андрей шёл молча. Думал о чём-то. Лёха не знал, о чём, — запах Андрея был обычный: кофе, зубная паста, куртка, чуть-чуть пот от быстрой ходьбы. Ничего нового. Но молчал дольше обычного.
На набережной ветер. Лёха втянул воздух и разобрал: лёд ближе. Баржа прошла ночью — запах дизеля висел над водой. Голуби на парапете. Чья-то собака гуляла у церкви Знамения — спаниель, сука, не течка, просто гуляет.
Андрей отстегнул поводок.
— Побегай.
Лёха посмотрел на него. Андрей никогда не отстёгивал на набережной. Двор, площадка, парк — да. Набережная — нет. Парапет невысокий, дорога рядом, машины.
— Давай, — сказал Андрей. — Ты хочешь. Я вижу.
Лёха хотел.
Он не побежал сразу. Постоял. Прислушался к себе — привычка последнего месяца. Сердце. Шестьдесят пять, ровное. Дыхание. Двадцать, нормально. Ноги. Ноги в порядке. Ноги были в порядке всегда, проблема была не в ногах.
Побежал.
Не быстро. Не как год назад, когда разгонялся до сорока по прямой и Андрей кричал «Лёха, стой!» бесполезным голосом вслед. Ровно, средним темпом, вдоль парапета, мимо фонарей. Один, два, пять.
Ветер в морду. Холодный, резкий, с Волги. Лучший ветер.
Семь. Десять. Дыхание чуть ускорилось. Не критично. Терпимо.
Пятнадцать. Двадцать.
На двадцать четвёртом фонаре сердце сказало: хватит. Не болью, не сбоем. Просто усталостью, которой раньше на двадцать четвёртом не было. Лёха перешёл на шаг. Остановился. Развернулся.
Пошёл обратно.
Андрей стоял там, где стоял. Руки в карманах, поводок через плечо. Смотрел.
Лёха подошёл. Сел. Дыхание выровнялось за тридцать секунд. Нормально. Не идеально, но нормально.
Андрей присел на корточки. Посмотрел Лёхе в глаза. Близко, прямо.
— Двадцать четыре, — сказал он.
Считал. Считал фонари. Знал, что было тридцать два, потом двадцать шесть, теперь двадцать четыре.
Лёха смотрел ему в глаза и думал: хороший хозяин. Который считает фонари и не говорит жене, чтобы она не считала вместе с ним.
— Ладно, — сказал Андрей. Встал. Пристегнул поводок. — Пошли домой.
Они пошли. Медленно, как ходят Виктор Дмитриевич и Лёха. Но это была другая медленность. Не вынужденная. Выбранная.
---
Вечером Маша позвонила.
Видеозвонок. Экран планшета на кухонном столе. Лёха лежал на своём месте и видел экран сбоку. Маша.
Ей было семнадцать. Лёха помнил её тринадцатилетней — тонкой, с острыми локтями, с тетрадкой, в которой она писала рассказ о человеке, ставшем собакой. Четыре года. Она изменилась, но не так, как Соня — не физически. Что-то в глазах стало спокойнее. Определённее.
— Привет, — сказала Маша Ирине. — Я на секунду. Соня дома?
Соня была дома. Соня подбежала к планшету.
— Маша!
— Соня!
Обе визжали. Лёха прижал уши. Ультразвук. Женщины, которые рады друг другу, — биологическое оружие, запрещённое Женевской конвенцией.
— Смотри, — сказала Маша и подняла что-то к камере.
Тетрадка. Общая, сорок восемь листов, в клетку. На обложке — рисунок. Простой карандаш, без цвета. Собака. Большая, с длинными ногами, с головой, которая была не совсем собачьей, потому что в глазах было что-то, чего в собачьих глазах не бывает.
Или бывает. Если знать, куда смотреть.
— Это кто? — спросила Соня.
— Это герой моей повести.
— Он похож на Лю.
— Да, — сказала Маша. — Похож.
Лёха смотрел на рисунок и думал: не похож. Морда длиннее, уши не те, корпус легче. Но глаза. Глаза — да.
— Повесть почти готова, — сказала Маша. — Осталась последняя глава.
— Про что? — спросила Соня.
— Про собаку, которая помнит.
— Помнит что?
Маша помолчала. Лёха видел, как она на секунду посмотрела мимо камеры — в сторону, вниз, на что-то, чего он не видел. Может, на тетрадку. Может, в окно. Может, на стену, на которой ничего не было.
— Всё, — сказала Маша. — Она помнит всё.
Соня не поняла. Кивнула, потому что кивать — вежливо, а она была вежливая девочка, когда не каталась на самокате по квартире со скоростью метеорита.
— Ля! — Соня обернулась. — Маша тебя нарисовала! Иди, смотри!
Лёха встал. Подошёл к столу. Морда на уровне экрана. Маша увидела его и замолчала.
Они смотрели друг на друга. Маша — через камеру, через интернет, через двести километров или пятьсот, Лёха не знал, сколько от города N до того места, где она сейчас жила. Лёха — через экран планшета, через отражение пикселей, через собачьи глаза, которые видели хуже человеческих, но иногда — глубже.
— Привет, Лёха, — сказала Маша тихо.
Он смотрел. Она смотрела.
— Я допишу, — сказала она. — Я обещала.
Он моргнул. Один раз, медленно.
Маша улыбнулась. Не широко. Так, как улыбаются люди, которые поняли что-то, чего нельзя объяснить, и не пытаются.
— Ладно, — сказала она. — Мне пора. Соня, пока! Ирина Васильевна, пока! Лёха...
Она не договорила. Махнула рукой. Экран погас.
Соня сказала:
— Маша красивая стала. Правда, Ля?
Лёха вернулся на место. Лёг. Положил голову на лапы.
Маша допишет. Она обещала. Там, в тетрадке, в сорока восьми листах в клетку, жил человек, которым он был. Не точная копия. Не биография. Но — слепок. Отпечаток. То, что останется, когда сердце досчитает до последнего удара.
Маша допишет, и тетрадка будет лежать на полке, или в ящике, или в рюкзаке, и Лёха-на-бумаге будет жить дольше, чем Лёха-на-подстилке.
Это было нормально. Это было правильно.
---
Соня каталась на самокате. Ирина говорила «Соня, хватит, ужин». Андрей пришёл из ванной, сел на кухне, открыл ноутбук.
— Маша звонила, — сказала Ирина.
— Как она?
— Хорошо. Повесть дописывает.
— Про собаку?
— Про собаку.
Андрей кивнул. Посмотрел на Лёху. Лёха лежал с закрытыми глазами, но не спал. Не спал, а слушал. Квартира жила вокруг него привычными звуками — Сонин самокат, Иринин голос, клавиши ноутбука Андрея, бульканье чего-то на плите, радио Виктора Дмитриевича за стеной.
Обычный вечер. Четверг. Ноябрь.
Он лежал на подстилке у порога кухни и чувствовал своё сердце. Шестьдесят семь ударов в минуту. Ровных. Спокойных. Пимобендан работал.
Двадцать два вдоха в минуту. Стабильно.
Двадцать четыре фонаря. Пока — двадцать четыре.
Карьера: склад пластмассовых деталей, охранник детской комнаты, дегустатор курицы с таблеткой, модель для повести, полка для чесания за ухом.
Бывший майор спецназа. Семьдесят восемь килограммов. Немецкий дог голубого окраса. Четыре с половиной года. Сердце с дефектом. Семья — в порядке. Территория — под контролем. Тетрадка — дописывается.
Пост принят.
Жить.