Глава 43
В среду Лёха учуял на набережной что-то, чего не должно было быть.
Не опасность. За четыре с половиной года он научился различать запахи угрозы — адреналин в чужом поте, алкоголь, металл, химическая злость, которая пахнет иначе, чем обычная. Савченко пах именно так — кисло, концентрированно, как батарейка, которую разломали. Лёха запомнил этот запах навсегда и проверял каждого встречного на совпадение. Автоматически, фоново, как антивирус.
Это было не то.
Это было — внимание.
Они шли с Андреем по набережной, утро, минус три, снег уже не первый — притоптанный, грязноватый, потерявший декабрьское обаяние. Волга стояла чёрная, без льда. Фонари горели через один, тот самый второй от церкви Знамения по-прежнему не работал. Лёха шёл, считал шаги, не считал фонари, дышал нормально, слушал город.
И поймал.
Не запах даже. Направление. Кто-то смотрел на него со стороны парка, из-за деревьев, с расстояния метров сорок. Лёха это знал не носом — загривком. Ощущение взгляда в спину, которое невозможно объяснить никакой биохимией и которое тем не менее спасло ему жизнь в прошлом теле дважды.
Он остановился.
Андрей прошёл ещё два шага, почувствовал натяжение поводка, обернулся.
— Лёш?
Лёха стоял, повернув голову к парку. Уши вперёд. Ноздри — раскрыты, ловят. Хвост неподвижен. Стойка, которую Андрей видел раньше — тогда, в истории с Савченко, когда Лёха вставал так у окна и смотрел во двор, и каждый раз оказывался прав.
— Что там? — Андрей напрягся. Рука сжала поводок. Мышечная память.
Лёха стоял и разбирал.
Сорок метров. Деревья — голые, без листвы, просматриваются насквозь. Снег под ними — утоптан, но не людьми. Следы. Мелкие, парные, цепочкой. Не собака. Не кошка. Что-то среднее.
Запах добрался через три секунды. Ветер шёл от парка к реке, слабый, рваный, но достаточный.
Шерсть. Животное. Некрупное. Не домашнее — нет запаха корма, шампуня, квартиры. Дикое? В городе? Лёха перебрал варианты. Лиса — нет, лисой пахнет иначе, резче, с мускусной нотой. Бродячий кот — нет, коты пахнут территорией, даже бродячие. Этот запах был чище. Как будто животное пришло не из города, а откуда-то, где запахов меньше.
И поверх всего — тот самый слой, который Лёха поймал загривком. Внимание. Осознанное, направленное, не инстинктивное. Животное не просто видело его. Оно смотрело.
Разница — как между фонариком и прожектором.
Лёха знал эту разницу. Он сам смотрел так же.
— Лёш, пошли. Там ничего нет.
Андрей потянул поводок. Лёха постоял ещё секунду. Две. Взгляд из парка не исчезал. Потом — моргнул. Исчез. Как будто выключили.
Лёха пошёл дальше. Но ещё трижды оглянулся, прежде чем набережная увела их за поворот к дому.
Из парка никто не вышел.
---
Дома он лежал на подстилке и думал.
Так. Спокойно. Анализ.
Что он знал: в парке было животное. Некрупное. Дикое или полудикое. Оно смотрело на него не так, как смотрят животные.
Что он предполагал: ничего. Он не имел права предполагать. Предположение — это эмоция, одетая в логику. Он знал это по прошлой жизни, где предположения убивали людей. Факты. Только факты.
Факт: он, Лёха, бывший человек, жил в теле собаки. Это было невозможно, но это было. Он прожил с этим фактом четыре с половиной года и перестал удивляться примерно на третий месяц, когда впервые поймал себя на том, что чешет ухо задней лапой и не видит в этом проблемы.
Факт: если это случилось с ним — это могло случиться с кем-то ещё.
Не предположение. Логическое следствие. Если система допускает один сбой, она допускает два.
Лёха лежал и смотрел в стену. За стеной Виктор Дмитриевич кашлял — глухо, коротко, привычно. Кашель появился в ноябре и не уходил. На кухне Ирина говорила по телефону с мамой, и мама говорила что-то про давление, и Ирина говорила «мам, ну сходи к врачу», и мама говорила что-то про очередь, и это было круговое движение, которое Лёха слышал каждую неделю и которое никогда никуда не приводило.
Обычный день. Обычные звуки.
Необычный запах.
Лёха поднялся, прошёл на кухню. Попил воды. Ирина, не прерывая разговор, рассеянно погладила его по голове — жест, который она совершала автоматически, как дышала, как моргала. Лёха это ценил. Автоматическая нежность — самая честная.
Он вернулся на подстилку. Лёг. Закрыл глаза.
Нет. Не закрыл. Открыл.
Встал. Прошёл к окну в гостиной. Встал на задние лапы — тяжело, семьдесят восемь килограммов, передние на подоконник, Ирина не любила, когда он так делал, говорила «Лёша, подоконник», но Ирина была на кухне и не видела.
Двор. Снег, бак, тополь, лавочка. Рыжая кошка на крыльце — на своём месте, как часовой, который давно забыл, зачем стоит, но стоит из принципа.
Парк — не видно. Далеко, за домами, за гаражами. Но Лёха и не пытался увидеть. Он пытался учуять. Открыл пасть, втянул воздух через нос и рот одновременно — вомероназальный орган, Якобсонов орган, та штука, которой у людей нет, а у собак есть, и которая ловит то, что нос пропускает.
Город. Бензин. Снег. Выхлоп. Кто-то жарит лук на третьем этаже дома напротив. Дядя Саша курит за баком. Рыжая кошка. Голуби.
И — на самой границе, как радиостанция, которую ловишь только если антенну повернуть точно, — тот запах. Слабый. Чистый. Не городской.
Есть.
Лёха сошёл с подоконника. Посмотрел на следы своих лап на белой краске — два отпечатка, крупные, отчётливые. Ирина заметит. Ирина скажет «Лёша, подоконник». Лёха сделает виноватое лицо. Ритуал.
Он вернулся на подстилку и лежал до вечера, и думал, и не думал, и слушал квартиру, и слушал город, и иногда — каждые двадцать-тридцать минут — поворачивал голову к окну и втягивал воздух.
Запах приходил и уходил. Как дыхание.
---
На вечерней прогулке он искал следы.
Андрей вёл его обычным маршрутом — двор, улица, набережная, обратно. Лёха не сопротивлялся, не тянул поводок, не давал повода для вопросов. Но на набережной, у того места, где утром остановился, он опустил нос к снегу.
Следы были.
Цепочка шла от парка к парапету, вдоль него метров двадцать, потом обратно в парк. Мелкие, парные, с чёткими подушечками. Лёха шёл по ним, нюхая каждый отпечаток, и собирал информацию, как собирал в прошлой жизни — методично, по пунктам.
Размер: мелкая-средняя собака. Или крупный кот. Или — нет. Не кот. Шаг слишком длинный для кота. Постановка лап — прямая, без заноса, как у собак, которые знают, куда идут. Кошки так не ходят. Кошки петляют.
Вес: килограммов десять-двенадцать. По глубине вмятины в снегу.
Скорость: шаг, не бег. Спокойное, уверенное движение. Животное не убегало и не охотилось. Шло.
Направление: от парка к парапету. Стояло на том же месте, где Лёха стоял утром. Смотрело на Волгу? На набережную? На то место, где Лёха остановился?
Потом — обратно. В парк. Следы уходили в деревья и терялись там, где снег был утоптан собачниками и детьми.
Андрей стоял рядом и ждал. Привык. Лёха иногда нюхал землю дольше обычного, и Андрей научился не дёргать поводок, а просто ждать. Хороший хозяин.
— Нашёл что-то интересное? — спросил он.
Лёха поднял голову. Посмотрел на Андрея нейтрально.
Нашёл. Но не что-то. Кого-то.
Они пошли дальше. На обратном пути Лёха обернулся один раз. Парк стоял тёмный, фонари — через один, деревья — как линии на рентгеновском снимке. Никого.
Но запах — был.
---
В четверг он учуял снова. И в пятницу. И в субботу.
Каждое утро — один и тот же маршрут в парке. Цепочка следов от деревьев к набережной и обратно. Каждое утро — запах. Чистый, не городской, без примесей квартиры и корма. Каждое утро — ощущение взгляда, которое начиналось на подходе к парку и заканчивалось, когда Лёха уходил за поворот.
Кто бы это ни был — он приходил каждый день.
И каждый день стоял на том же месте.
И смотрел.
Лёха не форсировал. В прошлой жизни он провёл шесть суток в наблюдательном посту, в яме под камнями, не двигаясь, — ждал подтверждения разведданных. Терпение было не добродетелью, а профессиональным навыком. Он умел ждать.
В воскресенье Соня захотела в парк.
— Мама, пааарк! Снеговика! Мама!
Ирина посмотрела на Андрея. Андрей посмотрел на Лёху. Лёха смотрел в окно.
— Ладно, — сказала Ирина. — Парк.
Они пошли вчетвером. Ирина, Андрей, Соня, Лёха. По набережной, мимо церкви Знамения, мимо нерабочего фонаря, через калитку в парк.
Парк в декабре был голый и честный. Деревья без листьев, дорожки под снегом, лавочки с белыми шапками. Детская площадка — горка, качели, песочница, занесённая снегом по бортик. Трое детей лепили снеговика у горки. Две собаки — такса и что-то лохматое неопределённой породы — бегали кругами.
Соня рванула к снеговику. Ирина — за ней. Андрей остался на дорожке с Лёхой.
Лёха стоял и дышал.
Парк пах снегом, детьми, мокрой корой, собаками. Такса была знакомая — Барон, кобель, нервный, облаивал всё, что больше его. То есть — всё. Лохматое — незнакомое, но неинтересное.
Под всем этим — тот запах. Здесь. Близко. Очень близко.
Лёха повернул голову влево. Вправо. Ноздри работали как локатор.
Там. За горкой. В кустах боярышника, засыпанных снегом. Двадцать метров.
Он смотрел на кусты. Кусты не двигались.
Но из кустов — смотрели.
Андрей отстегнул поводок.
— Побегай. Только не за таксой.
Лёха не побежал за таксой. Лёха пошёл к кустам.
Медленно. Ровно. Не охотничьей походкой — прогулочной. Как будто просто идёт. Как будто ничего интересного. Семьдесят восемь килограммов нейтральности.
Десять метров.
Запах — громче. Шерсть. Земля. Что-то ещё, чему Лёха не находил названия. Не запах тела. Запах — состояния. Как будто животное в кустах испытывало что-то, у чего нет слова. Не страх. Не агрессия. Не голод. Что-то вроде — узнавания?
Пять метров.
Ветка шевельнулась.
Из-за куста боярышника вышла собака.
Небольшая. Килограммов двенадцать, как Лёха и определил по следам. Рыжая, с белой грудью. Уши стоячие, острые. Морда узкая, лисья. Хвост — пушистый, опущен, но не поджат. Не агрессия и не страх. Ожидание.
Метис. Двор-терьер. Или что-то в этом роде — из тех собак, которых показывают ветеринару, и ветеринар говорит «ну, тут много кто поучаствовал».
Рыжая собака стояла и смотрела на Лёху.
Лёха стоял и смотрел на рыжую собаку.
Такса Барон, увидев нового участника, зашёлся лаем. Такса всегда заходилась лаем. Это было его основное и единственное занятие. Лохматое неопределённое подбежало, обнюхало, убежало. Соня крикнула «мама, собачка!».
Лёха не двигался.
Рыжая собака не двигалась.
Они стояли в пяти метрах друг от друга, и Лёха чувствовал — не носом, не ушами, не кожей — чем-то, для чего у него не было органа и не было слова, — что рыжая собака смотрит на него так, как не смотрят собаки.
Собаки смотрят, чтобы понять: друг? Враг? Еда? Игра?
Эта смотрела, чтобы понять: ты тоже?
Секунда. Две. Три.
Рыжая собака опустила голову, развернулась и ушла в кусты. Беззвучно, быстро. След на снегу — цепочка мелких парных отпечатков. Тех самых.
— Ля! — Соня бежала к нему. — Ля, это твой друг? Она красивая!
Лёха стоял и смотрел на кусты, за которыми исчезла рыжая собака.
Не друг. Пока не друг. Пока — вопрос.
Андрей подошёл, пристегнул поводок.
— Бродячая, наверное. Худая какая.
Худая. Да. Лёха заметил — рёбра видны, шерсть тусклая. Живёт на улице. Зимой. В городе N.
— Пошли, Лёш. Соня, идём, снеговик подождёт.
— Не подождёт! Он тает!
— Минус три, Соня. Он не тает.
— ТАЕТ!
Они пошли к снеговику, и Лёха пошёл с ними, и Соня лепила, и Андрей помогал, и Ирина фотографировала, и всё было нормально, и обычно, и по-воскресному.
Лёха участвовал. Стоял рядом. Давал Соне опереться, когда она тянулась поставить голову снеговику. Не съел морковку, хотя морковка была на уровне носа и пахла. Выдержку держал.
Но каждые три минуты поворачивал голову к кустам боярышника.
Пусто.
Запах — был.
---
Вечером, на подстилке, у двери детской, под жёлтый свет совы, Лёха лежал и думал.
Рыжая. Мелкая. Бродячая. Голодная. Зимой.
Смотрит — как человек.
Это могло быть ничем. Бродячая собака, умная, осторожная, присматривается к территории. Такое бывает. Уличные собаки — не дураки. Они выживают в городе, который их не ждёт, и для этого нужен интеллект, которого хватило бы на среднего офис-менеджера.
Это могло быть ничем.
Или — всем.
Лёха закрыл глаза. Посчитал вдохи. Двадцать два. Стабильно. Послушал Соню — пятнадцать. Норма. Послушал Виктора Дмитриевича — кашель, пауза, радио на десять, выключил.
Всё на месте.
Кроме рыжей собаки в кустах боярышника, которая посмотрела на него и спросила без единого звука: ты тоже?
Лёха не ответил. Пока.
Он умел ждать.