Глава 44
Ёлку принёс Андрей двадцать восьмого декабря, и она не влезла в лифт.
Лёха слышал это с третьего этажа — мат, шуршание хвои, удар о стенку кабины, снова мат. Потом двери лифта открылись и закрылись. Снова открылись. Снова закрылись. Потом Андрей позвонил Ирине.
— Ир, она не влезает.
— Ты же мерил.
— Я мерил. Она в магазине была в сетке. Сетка врёт.
Пауза.
— Неси по лестнице, — сказала Ирина тоном человека, который знал, что так и будет, но позволил мужу совершить ошибку самостоятельно, потому что иначе он не научится.
Андрей нёс ёлку по лестнице двадцать минут. Лёха лежал у входной двери и слушал: первый этаж — шуршание, удар, мат. Второй — шуршание, пауза, вздох. Площадка между вторым и третьим — долгая пауза, звук тела, прислонившегося к стене, и слово, которое Лёха слышал в прошлой жизни только от сержантов, причём не от лучших.
Дверь открылась. В квартиру вошла ёлка. За ёлкой — предположительно — находился Андрей. Визуально подтвердить было сложно.
— ЁЛКА! — Соня вылетела из детской на частоте, близкой к собачьему свистку.
Лёха отступил в коридор. Тактическое отступление. Ёлка занимала весь дверной проём, с неё летели иголки, снег и запах, от которого у Лёхи немедленно зачесался нос. Хвоя. Смола. Мороз. Всё разом, концентрированно, как газовая атака, только приятная.
Андрей протащил ёлку в гостиную, прислонил к стене и сел на пол.
— Всё, — сказал он.
— Она огромная, — сказала Ирина из кухни.
— Ты просила большую.
— Я просила нормальную. Это не нормальная. Это секвойя.
Лёха был согласен с Ириной. Ёлка была метра два. В квартире с потолками два семьдесят — это не ёлка, это оккупация. Нижние ветки упирались в диван, верхние — в люстру. Если поставить в крестовину, макушка упрётся в потолок, и звезду придётся надевать боком. Или не надевать.
Соня уже сидела под ёлкой. Внутри ёлки. Между ветками, на полу, среди иголок, в пижаме с жирафами. Лицо — абсолютное счастье.
— Я тут живу теперь, — объявила она.
— Соня, вылезай, — сказала Ирина.
— Нет.
— Соня.
— Я ёлочный человек.
Лёха подошёл и сунул нос в ветки. Соня внутри ёлки пахла хвоей, смолой и восторгом. Восторг у Сони всегда пах одинаково — как горячий лоб и яблочный сок. Необъяснимо, но факт.
— Ля тоже хочет! — крикнула Соня. — Ля, залезай!
Семьдесят восемь килограммов не залезают в ёлку. Семьдесят восемь килограммов оценивают ёлку на предмет устойчивости и приходят к выводу, что конструкция ненадёжна. Крестовина — пластиковая, ствол — кривой, центр тяжести — высоко. При боковом воздействии хвостом — обрушение неминуемо.
Лёха отошёл от ёлки. Профилактика.
---
Тридцатого наряжали.
Ирина достала с антресолей коробку. Лёха помнил эту коробку — каждый год, одна и та же, картонная, с надписью «ёлка» маркером. Внутри — шары, гирлянда, мишура и звезда. Звезда была пластиковая, золотая, с отломанным лучом. Четырёхконечная звезда. Ирина каждый год говорила «надо купить новую» и каждый год не покупала.
Соня развешивала шары на нижних ветках. Все — на нижних. Концепция дизайна была ясна: украшения должны быть на уровне глаз Сони. То, что выше — не существует.
Андрей вешал гирлянду. Гирлянда не работала. Андрей проверял лампочки по одной, вытаскивая и вставляя обратно с лицом человека, обезвреживающего бомбу. На тридцать седьмой лампочке гирлянда вспыхнула, и Андрей сказал «ага!» с таким торжеством, как будто только что расщепил атом.
Лёха лежал на подстилке и наблюдал за процессом.
В прошлой жизни у него не было ёлки. То есть — была. В детстве. Потом армия, казарма, командировки. На базе ставили ёлку в столовой — маленькую, искусственную, с одной гирляндой, которая мигала двумя цветами. Красный, зелёный. Красный, зелёный. Он смотрел на неё тридцать первого декабря, пил чай из железной кружки и думал, что когда-нибудь у него будет нормальная ёлка. В нормальной квартире. С нормальной семьёй.
Теперь у него была ёлка. И квартира. И семья.
Просто он был собакой. Детали.
— Ля! — Соня подбежала с шаром в руке. Синий, блестящий, с золотой полоской. — Хочешь повесить?
Лёха посмотрел на шар. Посмотрел на Соню. Посмотрел на свои лапы. Потом — снова на Соню. Выразительно.
— А, ну да, — сказала Соня. — У тебя лапы. Ладно, я за тебя.
Она повесила шар на ветку на уровне Лёхиного носа.
— Вот. Это твой. Никто не трогает.
Лёха обнюхал шар. Пластик. Краска. Ничего интересного. Но — его.
За всю предыдущую жизнь у него не было собственного ёлочного шара. В этой — появился. Прогресс.
---
Тридцать первого Ирина готовила с утра.
Кухня пахла так, что Лёха лежал у порога и боролся с инстинктами на уровне, который в прошлой жизни потребовал бы медали. Запечённая курица. Салат, в котором было что-то с майонезом. Картошка — но не обычная, а какая-то праздничная, с розмарином. Пирог с яблоками — Ирина пекла его раз в год, и каждый раз Лёха думал, что вот это — вот этот запах — возможно, единственное доказательство существования бога.
— Лёша, не стой над душой, — сказала Ирина, переступая через него в третий раз.
Он не стоял. Он лежал. Разница принципиальная.
— Лёша.
Он отодвинулся на десять сантиметров. Компромисс.
— Лё-ша.
Ещё десять. Это был его предел. Дальше начиналась гостиная, а из гостиной кухню не слышно. То есть слышно, но не так. Не вплотную.
Ирина вздохнула и переступила через него в четвёртый раз.
Соня весь день бегала по квартире в платье, которое Ирина достала из шкафа утром — красное, бархатное, с белым воротником. Соня в этом платье была похожа на рождественскую открытку, если бы рождественская открытка носилась со скоростью звука и кричала «когда уже двенадцать?!» каждые пятнадцать минут.
Андрей двигал стол. Стол из кухни — в гостиную. Стулья — из кухни в гостиную. Табуретку — из кладовки. Стул Сони — детский, высокий, с подушкой, потому что за взрослым столом Соня доставала подбородком до тарелки и это был не ужин, а подводное плавание.
— Виктора Дмитриевича позвали? — спросила Ирина.
— Я стучал. Сказал — придёт к одиннадцати.
Лёха поднял голову. Виктор Дмитриевич. Придёт. Хорошо.
Старик в последний месяц выходил реже. Кашель, холод, ноги. Лёха слышал его через стену каждый вечер — радио, кашель, стук трости от комнаты к кухне, стук обратно. Маршрут короче. Как у Лёхи — фонари. У Виктора Дмитриевича — шаги от комнаты к кухне.
Два таймера.
Но сегодня — Новый год, и старик придёт, и это хорошо.
---
Виктор Дмитриевич пришёл в десять сорок пять. В костюме. Лёха не видел его в костюме ни разу за четыре с половиной года. Серый пиджак, рубашка — белая, не новая, но чистая, отутюженная. Галстук. Галстук был бордовый, широкий, из времён, когда галстуки были широкими и никто не стеснялся.
Он принёс бутылку шампанского и коробку конфет. И банку тушёнки.
— Это псу, — сказал он, протягивая банку Ирине.
— Виктор Дмитриевич, ему нельзя, у него диета...
— Тушёнка говяжья. Нежирная. Можно. Я у Антона Сергеевича спрашивал.
Лёха посмотрел на старика. Старик посмотрел на Лёху. Спрашивал у ветеринара, какую тушёнку можно дать собаке с больным сердцем на Новый год. Лёха не знал, что чувствует, и не собирался выяснять, потому что выяснение привело бы к эмоции, а эмоция привела бы к хвосту, а хвост — предатель.
— Спасибо, — сказала Ирина и взяла банку.
Виктор Дмитриевич прошёл в гостиную. Сел в кресло. Соня немедленно подбежала.
— Дедушка Витя, у меня платье!
— Вижу. Красивое.
— Красное!
— Это я тоже вижу.
— А у вас галстук!
— Есть такое.
— Он старый?
— Соня, — сказала Ирина.
— Старый, — сказал Виктор Дмитриевич. — Старше тебя. Старше Лёхи. Старше этого дома.
— А старше мамы?
— И старше мамы.
Соня посмотрела на галстук с уважением, которое обычно люди резервируют для древних памятников или динозавров.
— Можно потрогать?
— Можно.
Соня потрогала. Лёха наблюдал. Ребёнок в красном платье трогает бордовый галстук старика в сером костюме. За окном — снег. На ёлке — гирлянда, которая работает благодаря тридцать седьмой лампочке. На кухне — пирог.
Хороший вечер.
---
Стол накрыли к одиннадцати. Курица, салат, картошка с розмарином, солёные огурцы — неизвестно откуда, но на каждом русском новогоднем столе они появлялись как закон природы. Хлеб, масло, селёдка. Шампанское. Сок для Сони — яблочный, в бокале, потому что «я тоже хочу как взрослые».
Лёхе поставили миску у стола. Обычный корм плюс тушёнка от Виктора Дмитриевича. Говяжья. Нежирная. Согласованная с ветеринаром.
Лёха понюхал. Тушёнка пахла как тушёнка — мясо, соль, жир, жесть. Армейский запах. На секунду он был не в гостиной, а в палатке, на базе, на дежурстве, с железной кружкой чая и банкой тушёнки, и гирлянда мигала красным-зелёным, и кто-то из парней сказал «с наступающим, мужики», и все подняли кружки.
Секунда прошла. Он был в гостиной. У миски. Собакой.
Съел тушёнку. Вкусно. В этой жизни — даже вкуснее, потому что собачьи рецепторы работали иначе, жёстче, проще, и тушёнка была не едой, а событием.
За столом Андрей разлил шампанское. Ирине, себе, Виктору Дмитриевичу. Соне — сок в бокале.
— За что пьём? — спросил Андрей.
— За здоровье, — сказала Ирина.
Лёха отметил: не «за счастье», не «за удачу». За здоровье. Она думала о нём. Или о Викторе Дмитриевиче. Или обо всех сразу.
— За здоровье, — кивнул Виктор Дмитриевич и выпил.
— А за Лёху? — сказала Соня.
— И за Лёху, — сказал Андрей.
— И за снеговика?
— Соня, снеговик не пьёт шампанское.
— А если бы пил?
— Тогда и за снеговика.
Соня подняла бокал с соком. Серьёзно, двумя руками, как видела у взрослых. Выпила глоток. Поставила. Вытерла рот ладонью.
— С Новым годом, — сказала она с достоинством.
Телевизор показывал Кремль. Часы шли к двенадцати. Лёха не следил — он слышал обратный отсчёт по телевизору Виктора Дмитриевича за стеной, с задержкой в полсекунды, и по телевизору соседей снизу, с задержкой в секунду, и получался эффект эха, как будто весь дом считал вместе.
Десять. Девять. Восемь.
Соня прыгала на стуле.
Семь. Шесть. Пять.
Андрей обнял Ирину за плечо.
Четыре. Три.
Виктор Дмитриевич выпрямился в кресле. Поправил галстук.
Два. Один.
— С Новым годом!
За окном — салют. Далеко, от набережной, цветные вспышки над чёрной Волгой. Соня прижалась к стеклу. Ирина и Андрей стояли рядом. Виктор Дмитриевич смотрел из кресла.
Лёха лежал у миски с остатками тушёнки и смотрел на них.
На свою семью.
Майор спецназа, который встречал Новый год в палатке с железной кружкой, — теперь встречал его на подстилке у ёлки с четырёхконечной звездой. С людьми, которые подняли за него бокал. С ребёнком, который повесил для него шар на ветку. Со стариком, который спросил у ветеринара, какую тушёнку можно.
Год кончался. Начинался новый.
Лёха не знал, сколько их осталось. Два? Три? Пять, если повезёт?
Он знал другое. Вот этот — был хорошим.
---
Салют закончился. Соня зевнула. Ирина сказала «спать». Соня сказала «ещё пять минут». Через три минуты уснула в кресле, свернувшись, как кошка, в красном платье. Андрей отнёс её в кровать.
Виктор Дмитриевич допил шампанское, поднялся.
— Пойду. Спасибо, ребята.
— Виктор Дмитриевич, оставайтесь, — сказала Ирина.
— Нет. Мне хватит. Хороший вечер. Не надо затягивать хорошее — портится.
Он пошёл к двери. Лёха встал и пошёл за ним. В коридоре старик обернулся, посмотрел на Лёху. Наклонился — тяжело, с хрустом в коленях — и потрепал по голове.
— С Новым годом, майор, — сказал он тихо.
Лёха замер.
Виктор Дмитриевич выпрямился. Лицо — обычное. Глаза — те самые, светлые, выцветшие. Улыбка — одним краем рта.
— Шучу, — сказал он. — Какой ты майор. Ты собака.
И вышел.
Дверь закрылась. Лёха стоял в коридоре и слушал, как за стеной стучит трость — от двери к комнате. Стук, шаг. Стук, шаг. Стук.
Тишина.
Лёха стоял и думал: знает? Или — так, к слову? Хорт был догом. Виктор Дмитриевич видит в Лёхе Хорта. «Майор» — шутка, потому что дог стоит по стойке «смирно» у двери каждую ночь.
Или — знает.
Лёха не стал решать. Некоторые вопросы лучше оставить без ответа.
Он вернулся в гостиную. Ёлка стояла, гирлянда мигала, шар на уровне носа — синий, блестящий, с золотой полоской — отражал комнату и Лёхину морду. Морда в шаре была выпуклая, с огромным носом и маленькими глазами. Зеркало врало, но по-доброму.
Лёха лёг на подстилку.
За окном кто-то запустил ещё один фейерверк — одинокий, кривой, рассыпался над крышами и погас.
Новый год. Новый таймер.
Лёха закрыл глаза и не считал.
Ни фонари, ни вдохи, ни удары.
Просто — спал.
Первый раз за долгое время — без караула.
Заслужил.