Глава 45
Ветклиника Антона Сергеевича располагалась на первом этаже жилого дома, в переулке за проспектом Мира, между салоном красоты и магазином сантехники.
Лёха бывал здесь каждые три месяца и каждый раз заново удивлялся соседству. Слева — витрина с манекеном, у которого причёска не менялась с 2019 года. Справа — унитаз в витрине, белый, торжественный, подсвеченный снизу, как произведение искусства. Между ними — дверь с табличкой «Ветеринарная клиника "Лапа"» и логотипом, на котором отпечаток собачьей лапы был подозрительно похож на человеческую ладонь.
Лёха каждый раз смотрел на логотип и думал: ирония.
Внутри пахло дезинфекцией, кошачьим кормом и тревогой. Тревога была не его — общая, фоновая. Здесь всегда кто-то ждал в коридоре. Старушка с переноской, из которой доносилось утробное рычание. Мужик с бульдогом, который сидел на полу и тяжело дышал — бульдог, не мужик, хотя мужик тоже. Девочка лет десяти с хомяком в коробке из-под обуви. Хомяк шуршал. Девочка шептала ему что-то утешительное. Хомяк не утешался.
Лёха сидел рядом с Андреем на стуле — то есть Андрей сидел на стуле, а Лёха сидел на полу рядом, но занимал примерно столько же пространства, потому что семьдесят восемь килограммов в позе «сидеть» — это не компактно. Бульдог посмотрел на Лёху, оценил масштаб и отвернулся. Разумное решение. Кот в переноске перестал рычать и затих — возможно, пересмотрел жизненные приоритеты.
— Соколов? — позвала медсестра из кабинета.
Лёха встал. Андрей встал. Они пошли.
Медсестра — Наташа, молодая, с хвостиком, пахла антисептиком и мятной жвачкой — посторонилась, пропуская Лёху. Каждый раз она прижималась к дверному косяку. Не из страха — из физики. Дверной проём, Лёха. Кто-то должен уступить.
---
Антон Сергеевич сидел за столом и писал что-то в карточке. Ему было под пятьдесят. Бородка, очки, руки — крупные, спокойные, с короткими ногтями. Руки хирурга, который не суетится. Лёха уважал эти руки. За четыре с половиной года они ни разу не дрогнули — ни при осмотре, ни при уколе, ни когда на экране ЭхоКГ появилось то, чего все ждали и никто не хотел.
— Андрей, здравствуйте. Лёша, привет.
Он всегда здоровался с Лёхой отдельно. Не как с животным, которому всё равно. Как с пациентом, которому не всё равно. Лёха ценил.
— Ну, залезаем.
Стол. Металлический, холодный, с резиновым ковриком, который не спасал. Андрей подсадил — Лёха мог запрыгнуть сам, но семьдесят восемь килограммов прыгающего дога в кабинете с аппаратурой — это был тот случай, когда помощь уместна.
Лёха лёг на бок. Правый. Привычка. Левый бок — к датчику, сердце ближе. Наташа подошла с бритвой — подровнять выбритый участок на груди, который за три месяца зарос.
— Потерпи, Лёшенька.
Лёшенька потерпел. Бритва — холодная, жужжит, щекотно. В прошлой жизни он брился каждый день. Теперь — раз в три месяца, и не сам. Деградация продолжалась.
Антон Сергеевич надел перчатки. Взял датчик. Гель — холодный, мокрый, неприятный. Каждый раз. Каждый чёртов раз.
Датчик — к груди. Экран — ожил.
---
Лёха смотрел на экран.
В этот раз — не вверх ногами. Наташа развернула монитор так, что Лёха видел прямо. Не для него развернула, конечно. Для Андрея, который сидел у стола и смотрел. Но Лёха тоже видел.
Серая камера на экране сжималась и разжималась. Ритмично, привычно. Его сердце. Вот оно, серое, в реальном времени, работает. Стенка левого желудочка — тонкая, тоньше, чем должна быть. Полость — шире, чем нужно. Клапан — смыкается, но не до конца. Маленькая щель, через которую часть крови шла обратно вместо того, чтобы идти вперёд.
Он видел это в октябре. Видел в январе — три месяца назад. Сейчас — март.
Антон Сергеевич водил датчиком молча. Менял ракурс. Нажимал кнопки. На экране появлялись цифры, графики, цветные пятна — допплер, поток крови, синий туда, красный обратно.
Лёха читал цифры. Фракция выброса — тридцать восемь процентов. В октябре было сорок два. В январе — сорок. Нормальная — пятьдесят пять и выше.
Тридцать восемь. Минус два за три месяца. Минус четыре за полгода.
Математика простая. Лёха умел в математику.
Антон Сергеевич положил датчик. Снял перчатки. Вытер гель с Лёхиной груди бумажным полотенцем — аккуратно, как всегда. Потом сел за стол и снял очки.
Когда Антон Сергеевич снимал очки — новости были средние. Когда протирал — плохие. Сейчас он снял и положил на стол. Не протирал.
Средние.
— Ну, — сказал Андрей.
Антон Сергеевич потёр переносицу.
— Динамика есть, Андрей. Медленная, в пределах ожиданий, но есть. Фракция выброса снизилась на два пункта с января.
— Это много?
— Это нормально для ДКМ на терапии. Мы замедляем, не останавливаем. Я вам это говорил.
— Говорили.
— Пимобендан работает. Без него было бы быстрее. Но процесс идёт.
Андрей кивнул. Лёха видел его руки на коленях — сжаты. Не в кулаки, просто сжаты. Пальцы белые.
— Что меняем?
— Пока ничего. Дозировка та же. Если на следующем ЭхоКГ будет тридцать пять или ниже — добавим спиронолактон. Но пока рано.
— Тридцать пять — это...
— Это значит, что сердце качает меньше трети того, что должно. Но мы далеко от критических значений. Двадцать пять — критично. Двадцать — очень плохо.
Андрей молчал. Считал. Лёха видел: он считал. Минус два за три месяца. От тридцати восьми до двадцати пяти — тринадцать пунктов. При скорости минус два за квартал — около двух лет.
Антон Сергеевич видел то же самое в его глазах.
— Андрей.
— Да.
— Не считайте. Это не линейный процесс. Может замедлиться. Может остановиться на плато. Собаки — не графики.
— Я знаю.
— Знаете, но считаете.
Андрей выдохнул. Разжал руки.
— Что ещё?
— Дыхание в покое?
— Двадцать два — двадцать четыре.
— Стабильно?
— Стабильно.
— Хорошо. Нагрузки?
— Гуляем дважды в день. Набережная, парк. Он сам регулирует — когда устаёт, останавливается.
— Умный пёс, — сказал Антон Сергеевич. Посмотрел на Лёху. Лёха лежал на столе и смотрел на врача. — Очень умный пёс. Я иногда думаю, что он понимает больше, чем показывает.
Пауза. Лёха смотрел нейтрально. Максимально нейтрально. Олимпийски нейтрально.
— Все так говорят, — сказал Андрей.
— Потому что так и есть. Доги вообще умная порода. Но этот... — Антон Сергеевич надел очки обратно. — Ладно. Следующий приём через три месяца. Если дыхание участится или появится кашель — сразу.
— Понял.
— И, Андрей.
— Да?
Антон Сергеевич помолчал. Подбирал слова. Лёха видел это — микродвижение челюсти, взгляд чуть в сторону, привычка человека, который говорит плохие новости профессионально, но каждый раз заново.
— Тридцать восемь — это не приговор. Есть собаки, которые живут с тридцатью годами. Но хорошая новость в том, что мы стабильны.
— А плохая?
— Плохая в том, что стабильность — это потолок. Лучше не будет. Будет так же, или хуже. Вопрос — с какой скоростью.
Андрей кивнул. Встал.
— Спасибо, Антон Сергеевич.
— Лёша, — врач обратился к Лёхе. — Слезай. Аккуратно.
Лёха слез. Аккуратно. Наташа подала поводок Андрею.
— Держитесь, — сказала она тихо, и Лёха не понял, к кому это — к Андрею или к нему.
---
На улице было плюс два. Март, который в городе N не был весной — был продолжением зимы с формальным послаблением. Снег лежал, но тяжёлый, ноздреватый, грязный. Тротуар — каша. Дорога — лужи. Трамвай прошёл по проспекту Мира, звеня, и Лёха слышал его за два квартала, как слышал всегда, и звон был тот же, и рельсы были те же, и город был тот же.
Только цифры — другие.
Андрей не пошёл к машине. Стоял у входа в клинику, между манекеном с причёской из 2019-го и унитазом в подсветке. Держал поводок. Смотрел на проспект.
Лёха стоял рядом и ждал.
Андрей достал телефон. Набрал Ирину. Не сбросил — в этот раз не сбросил.
— Ир. Были. Тридцать восемь. В январе было сорок. Терапию пока не меняют.
Пауза. Ирина говорила. Лёха слышал — не слова, тембр. Ровный. Вопросительный. Без паники. Та Ирина.
— Нет, дозы те же. Следующий приём в июне. Если кашель — сразу.
Пауза.
— Нет, он нормально. Он вообще... — Андрей посмотрел на Лёху. Лёха смотрел на проспект. Трамвай ушёл, рельсы блестели. — Он вообще держится лучше нас.
Пауза.
— Ладно. Да. Еду. Нет, ничего не надо. Хотя — купи творог.
Он убрал телефон. Посмотрел на Лёху.
— Творог, — сказал он. — Виктор Дмитриевич и его творог. Теперь все уверены, что творог спасёт тебе жизнь.
Лёха посмотрел на Андрея. Андрей посмотрел на Лёху.
— Ладно, — сказал Андрей. — Пошли. Только не через набережную. Каша сегодня, не пройдём.
Они пошли через дворы. Мимо панелек, мимо детской площадки, засыпанной серым снегом, мимо «Магнита», из которого женщина выносила пакеты, мимо голубятни, где кто-то ещё держал голубей и они гулькали в мартовском воздухе как живое доказательство того, что не всё в мире подчиняется здравому смыслу.
Лёха шёл и дышал. Двадцать два. Стабильно.
Мимо поликлиники — очередь на крыльце, старушки в пальто, мужик в спортивных штанах курил у входа. Мимо школы — перемена, через закрытые окна слышался гул, как из улья. Мимо гаражей — дядька в промасленном ватнике копался под капотом «семёрки», матерился, и мат был таким виртуозным, что Лёха профессионально оценил: уровень — старшина.
Обычный день в городе N. Март. Каша на тротуарах, голуби на голубятне, старшина под капотом, цифры в карточке.
Тридцать восемь.
В октябре — сорок два. В январе — сорок. В марте — тридцать восемь.
Не линейный процесс, сказал Антон Сергеевич. Может замедлиться. Может остановиться на плато. Собаки — не графики.
Лёха шёл рядом с Андреем через мартовские дворы города N и думал: он прав. Собаки — не графики. Графики не едят тушёнку на Новый год. Графики не лежат у двери детской. Графики не нюхают снег и не чувствуют радость, от которой предательски дёргается хвост.
Графики — это цифры. А он — нет.
Минус два за квартал. Минус четыре за полгода.
А вчера Соня нарисовала его с крыльями. На рисунке он летел над Волгой, большой, серый, с ушами как у летучей мыши и с хвостом, который она забыла нарисовать. Под рисунком было написано корявыми буквами: «Ля литит».
Рисунок висел на холодильнике. Магнит — в форме кота.
Тридцать восемь процентов фракции выброса, и он летит.
Ладно, подумал Лёха. Ладно. Летим.
---
Дома Ирина встретила в коридоре.
Она не спросила «как?». Андрей рассказал по телефону. Она не спросила «ты в порядке?» — обращаясь к Лёхе. Она знала, что если он дошёл до двери своими лапами — в порядке.
Она просто стояла в коридоре, и когда Лёха вошёл и прошёл мимо неё к подстилке, она положила руку ему на спину. Ладонь — тёплая, лёгкая, на секунду. И убрала.
Одно прикосновение. Без слов.
Лёха лёг на подстилку. Ирина ушла на кухню. Из кухни — запах. Творог.
Она купила творог.
Виктор Дмитриевич за стеной включил радио. Новости. Потом выключил. Потом включил музыку. Что-то старое, из тех времён, когда галстуки были широкими. Не выключил. Слушал.
Лёха лежал и слушал тоже.
Через стену — музыка. Из кухни — Ирина, тарелки, вода. Из детской — Соня, что-то рисует, шуршит карандашами. С улицы — трамвай, далеко, на проспекте, звенит.
Город жил. Сердце работало. На тридцати восьми процентах — но работало.
Лёха закрыл глаза.
Пост принят.