Глава 46
Рокки обнаружил снег в декабре и с тех пор не оправился.
Лёха наблюдал это каждое занятие. Тридцать четыре килограмма палевого лабрадора выходили на площадку за церковью Знамения, видели снег — каждый раз как впервые, каждый раз с одинаковым потрясением — и теряли остатки интеллекта, которых и так было не густо.
Рокки нырял в снег мордой. Рокки копал снег передними лапами, задние стояли ровно, и со стороны это выглядело как экскаватор, у которого сломалась задняя ось. Рокки хватал снег пастью, жевал, выплёвывал, смотрел на него с обидой — снег исчезал, и это каждый раз было для Рокки личным оскорблением.
— Он у вас каждый день так? — спросила Галина Фёдоровна у Тани.
— Каждый. — Таня стояла с поводком и лицом человека, который давно смирился. — Вчера съел сосульку с карниза. Целую. Я даже не успела крикнуть.
— И как?
— Час икал.
Лёха лежал у ограды площадки и смотрел на Рокки с чувством, для которого не существовало точного определения. Нежность? Близко, но у бывших майоров спецназа нежности не бывает. Уважение к чужому безумию? Теплее. Зависть к существу, которое способно испытывать абсолютный восторг от замёрзшей воды?
Ещё теплее.
Рокки подбежал к нему. В зубах — ком снега размером с кулак. Положил к лапам. Посмотрел.
Старая игра. Четыре с половиной года. «Я принёс тебе вещь. Ты должен обрадоваться. Почему ты не радуешься?»
Лёха посмотрел на ком снега. Ком уже таял, превращаясь в лужу на утоптанной площадке.
Рокки ждал.
Лёха тронул ком носом. Холодный. Мокрый. Бессмысленный.
Рокки взвился. Хвост — пропеллер. Уши — вертолёт. Всё тело — вибрация. Лёха тронул! Лёха тронул ком! Это значит — Лёха принял подарок! Это значит — мир прекрасен! Это значит — жизнь удалась!
Лёха смотрел на это и думал: как? Как можно быть настолько счастливым от того, что кто-то тронул носом тающий ком снега? Какая нейрохимия это обеспечивает? Какой эволюционный механизм решил, что лабрадорам необходимо радоваться всему, включая пустое место?
Ответа не было. Рокки был необъясним. Рокки был силой природы, как Волга или ветер. Анализировать — бесполезно. Принять — единственный вариант.
---
Галина Фёдоровна начала занятие, и всё пошло как обычно.
То есть — не пошло.
Бостон, ризеншнауцер, нервный и параноидальный, в этот раз решил, что снежинки — враги. Не снег как явление. Конкретные снежинки, которые падали ему на нос. Каждая снежинка получала персональный лай. С учётом того, что снежинок было много, Бостон лаял непрерывно, и площадка звучала как зенитная батарея.
— Бостон, тихо, — сказал хозяин.
Бостон не слышал хозяина. Бостон слышал только свою священную миссию.
— БОСТОН.
Без эффекта. Снежинка села на ухо. Бостон рявкнул так, что Зефир-пудель поджал хвост, а Зефир не поджимал хвост ни перед кем.
Дуся — бассет — лежала на снегу. Дуся лежала на снегу с тем же выражением, с которым лежала на траве, на асфальте, на песке и на любой другой горизонтальной поверхности. Дуся достигла дзена. Или — Дуся была Дусей. Разница незначительна.
Найда — овчарка — работала. Чётко, ровно, красиво. Команда — выполнение. Снег не существовал. Хозяин существовал. Всё остальное — шум. Лёха по-прежнему уважал подход.
Зефир — пудель — выполнял команды до команд, как обычно. Но в снегу обнаружилась проблема: его лапы. Снег набивался между пальцами, скатывался в комки, и Зефир через каждые три шага останавливался и вытряхивал лапу с видом аристократа, вступившего в лужу. Ольга — хозяйка — доставала комки вручную. Зефир терпел, но смотрел с укором.
И Рокки.
Рокки должен был выполнять «рядом». Рокки шёл рядом с Таней три шага. На четвёртом замечал снег. На пятом забывал, что идёт рядом с Таней. На шестом нырял мордой в сугроб.
— Рокки! Рядом!
Рокки поднимал голову из сугроба. Морда белая. Глаза безумные. На бровях — снежная шапка. Выражение: «Я? Рядом? С кем? Что? Где?»
— РЯДОМ.
Рокки возвращался. Шёл рядом. Три шага. Четвёртый — снег. Пятый — забвение. Шестой — сугроб.
Цикл повторялся бесконечно, как времена года, как приливы, как попытки Лёхи контролировать хвост.
Галина Фёдоровна смотрела на это с лицом женщины, которая двадцать лет тренировала собак и думала, что видела всё.
— Рокки, — сказала она тихо, — ты позор породы.
Рокки услышал своё имя, повернулся, увидел Галину Фёдоровну, обрадовался, подбежал и сунул мокрую снежную морду ей в ладонь. Хвост — сто двадцать ударов в минуту. Никакой ДКМ при таком пульсе хвоста.
Галина Фёдоровна вздохнула и потрепала его по голове.
— Безнадёжен, — сказала она с нежностью, которую профессионалы прячут плохо.
---
Апортировка.
Это был момент, которого Лёха ждал с начала занятия. Не потому что любил апортировку. Он её не любил, не понимал и считал бессмысленной — бежать за предметом, который кто-то бросил, нести обратно, отдать, и тебе его бросят снова. Зачем? В прошлой жизни это называлось «бесполезная работа» и каралось нарядом вне очереди.
Но Рокки. Апортировка и Рокки — это был театр. Цирк. Национальный вид спорта.
Галина Фёдоровна достала гантель. Синяя, пластиковая. Рокки увидел гантель и перестал существовать как разумное существо. Глаза — на гантели. Тело — струна. Хвост — замер на пике амплитуды. Всё собрано, сфокусировано, направлено в одну точку.
Вот, подумал Лёха. Вот сейчас. Единственный момент в жизни Рокки, когда он был совершенен. Не умный. Не послушный. Совершенный.
Галина Фёдоровна замахнулась.
Рокки подался вперёд. Задние лапы вжались в снег.
Бросила.
Рокки рванул.
Тридцать четыре килограмма по снегу — не по земле, по рыхлому декабрьскому снегу — это зрелище, для которого не хватало оркестра. Снег летел из-под лап фонтаном. Рокки бежал как торпеда — низко, быстро, уши прижаты. Гантель упала в сугроб в двадцати метрах и утонула.
Рокки затормозил. Нос в снег. Рыл. Копал. Снег — веером.
Не нашёл.
Поднял голову. Посмотрел на Галину Фёдоровну. Посмотрел на сугроб. Снова нырнул. Копал. Копал. Копал.
Не нашёл.
Сел в сугробе и посмотрел на мир с выражением существа, у которого отняли смысл жизни.
Площадка молчала. Даже Бостон перестал лаять на снежинки.
Рокки сидел в сугробе. Гантель — где-то внизу, под тридцатью сантиметрами снега. Нос — бесполезен, потому что пластик не пахнет на морозе. Лапы — бесполезны, потому что снег осыпается обратно. Глаза — бесполезны, потому что всё белое.
Тупик.
Лёха наблюдал. Рокки сидел. Секунда. Другая. Третья.
И тут Рокки сделал то, чего Лёха не ожидал.
Он лёг. Прямо в сугроб, плашмя, всем телом. Раскинул лапы. И начал кататься. Влево, вправо, влево. Как каток. Приминая снег собой. Тридцать четыре килограмма — ровным слоем — по площади два на два метра.
Снег примялся. Гантель — синий кончик — показался на дне.
Рокки схватил.
Встал. Отряхнулся — снег полетел во все стороны, Таня закрылась рукой, Бостон гавкнул. Рокки побежал обратно с гантелью в зубах, мокрый, белый, с комьями снега на животе и ушах. Положил гантель к ногам Галины Фёдоровны. Сел. Хвост — пропеллер.
Гениально, подумал Лёха.
Не интеллект. Не дрессировка. Не опыт. Чистая, абсолютная, лабрадорская вера в то, что если гантель существует, она будет найдена. Не потому что надо. Потому что гантель.
Галина Фёдоровна взяла гантель. Посмотрела на Рокки.
— Ладно, — сказала она. — Не позор.
Лёха стукнул хвостом по снегу. Один раз. Тихо.
Не позор.
---
После занятия они гуляли — Андрей и Таня, Лёха и Рокки, вдоль ограды, по утоптанной дорожке. Снег перестал, небо было низкое, серое, мартовское. С набережной тянуло сыростью.
Рокки шёл рядом с Лёхой. Бок к боку. Палевый и голубой. Тридцать четыре и семьдесят восемь. Два силуэта — один вполовину другого.
Рокки больше не приносил мячей. С октября — с того дня, когда пришёл без мяча и лёг рядом — он перестал. На площадке — гантель, это работа, это отдельно. Но между занятиями — ни мяча, ни палки, ни чужого ботинка. Просто шёл рядом.
Лёха думал об этом. Четыре года Рокки приносил ему вещи. Мяч — на каждое занятие. Палку — на каждую прогулку. Один раз — детский резиновый сапог, неизвестно где добытый. Подарки. Лёха не брал, Рокки не обижался, приносил снова.
Потом — перестал.
Потому что учуял. Что-то изменилось в запахе Лёхи, в ритме его сердца, в чём-то таком, что Рокки не мог назвать, но мог чувствовать. И подарки стали не нужны. Нужно было — просто быть рядом.
Лёха не знал, считается ли это мудростью. У лабрадоров? Мудрость? Порода, которая ест сосульки с карниза и катается в сугробе, чтобы найти гантель?
Может, и считается. Может, мудрость — это не знание. Может, мудрость — это когда перестаёшь приносить мячи и начинаешь просто идти рядом.
Они шли. Снег хрустел. С Волги тянуло холодом.
— Он к нему прямо приклеился, — сказала Таня, глядя на Рокки.
— Да, — сказал Андрей. — Давно уже.
— Может, чувствует что-то?
Андрей промолчал. Таня не стала спрашивать дальше.
Рокки на ходу тронул Лёху носом в бок. Коротко, легко. По-собачьи это значило: тут. Рядом. Иду.
Лёха тронул его носом в ухо. По-собачьи это значило то же самое.
Они дошли до перекрёстка, где расходились дорожки — Таня с Рокки направо, к панелькам, Андрей с Лёхой — налево, к дому. Рокки остановился. Обернулся. Посмотрел на Лёху.
Лёха посмотрел на Рокки.
Секунда. Без слов. Без движения.
Рокки махнул хвостом — один раз, широко — и ушёл за Таней. Палевая спина мелькнула за поворотом и пропала.
Лёха стоял и смотрел вслед.
— Пошли, Лёш, — сказал Андрей.
Лёха пошёл.
На углу дома, у мусорного бака, сидела рыжая одноухая кошка и смотрела на них с выражением существа, для которого вся эта собачья сентиментальность была оскорблением здравого смысла.
Лёха был с ней согласен.
Хвост качнулся.
Не был.