Глава 49
Весна в городе N не приходила постепенно.
Она врывалась за одну ночь, некультурно и без предупреждения, как человек, который забыл позвонить заранее. Ещё вчера снег лежал плотным серым настом, по которому можно было идти не проваливаясь, — а сегодня утром Лёха вышел из подъезда и обнаружил, что двор превратился в систему луж, соединённых ручьями, которые текли куда-то вниз с видом людей, у которых есть дела поважнее.
Наст исчез. Под ним оказалось всё, что зима накрыла в декабре и что провело под снегом три месяца, — палые листья, окурки, пакет из-под чипсов, детская варежка неизвестного происхождения и мяч, который Соня потеряла в ноябре и о котором успела забыть. Двор пах сложно: земля, прелость, вода, чья-то собака метила забор ещё в феврале, и теперь метка оттаяла и заявила о себе с новой силой.
Лёха стоял у подъезда и разбирал запахи по слоям, как разбирают завалы — методично, сверху вниз.
— Грязно, — сказал Андрей, глядя на двор.
Грязно. Но иначе — честно. Зима врала, прятала всё под белым. Март показывал что есть.
Они пошли в обход луж, по краю двора, где асфальт был ещё относительно сухой. Лёха шёл и чувствовал, как город меняется — не только запахи, весь ритм. Зимой город N был медленным, люди шли по тротуарам осторожно, смотрели под ноги, голоса были тише. Теперь что-то разжалось. Кто-то разговаривал на балконе. Кто-то открыл окно и включил музыку. Дворник дядя Саша гонял метлой воду от крыльца с таким остервенением, как будто лично обиделся на весну.
На набережной ветер был уже другой. Тот же речной, с запахом воды, но без той плотности и холода, которые давили на загривок всю зиму. Лёха шёл и дышал, и дыхание давалось чуть легче, чем в феврале. Может — весна. Может — таблетки. Может — просто день такой.
Рыжей у третьего фонаря не было.
Лёха замедлился, проверил. Нет. Парапет пустой, мокрый. Следов — нет, смыло. Запах — слабый, вчерашний, не сегодняшний.
Он пошёл дальше. Отсутствие — тоже информация. Значит, у неё был другой маршрут сегодня, или причина, или просто — не пришла. Собаки не обязаны объяснять своё отсутствие. Люди тоже, но люди обычно объясняют.
На обратном пути, у ворот парка, он поймал свежий след. Рыжая прошла здесь час назад, в сторону промзоны, к гаражам. Зачем — неизвестно. У гаражей бывали мусорные баки, иногда — люди, которые оставляли еду. Это было объяснением достаточным.
Лёха запомнил направление и пошёл домой.
+++
В апреле Соня пошла в подготовительный класс.
Это было важным событием, к которому в семье готовились две недели. Ирина купила рюкзак — синий, с каким-то мультяшным персонажем, которого Лёха не опознал, но Соня опознала мгновенно и одобрила. Андрей купил пенал и забыл купить ручки. Ирина купила ручки. Галина Ивановна, мать Андрея, прислала из своего города конверт с деньгами и запиской «на канцелярию», хотя канцелярия уже была куплена.
Соня примеряла рюкзак каждый день за неделю до начала. Надевала, ходила по квартире, смотрела на себя в зеркало в коридоре. Рюкзак был ей почти до попы.
— Ля, как я выгляжу? — спрашивала она.
Лёха смотрел.
— Хорошо выгляжу, — отвечала Соня сама себе, удовлетворённо.
В первый день Ирина повела её в школу, а Лёха пошёл с Андреем следом — не в школу, до угла, откуда школа была видна. Андрей на угол не рассчитывал, просто шёл, и когда дошёл — остановился. Смотрел, как Ирина и Соня входят в ворота, как Соня обернулась один раз и помахала, как ворота закрылись.
— Ну вот, — сказал Андрей.
Лёха не понял, к чему это. Андрей и сам, наверное, не понял.
Они постояли на углу, потом пошли домой.
На следующий день Соня захотела, чтобы её провожал Лёха.
— Мама, пусть Ля идёт!
— Соня, в школу с собакой нельзя.
— До ворот можно!
Спорить было сложно. До ворот — можно, и Ирина это знала, и поэтому пауза перед ответом была секунды три, что для Ирины означало «ищу причину отказать, но не нахожу».
— До ворот, — сказала она. — И обратно сразу.
Они шли вчетвером по утреннему городу — Ирина, Соня, Лёха, апрельское утро, которое пахло мокрым асфальтом и чьей-то выпечкой из окна второго этажа. Соня шла важно, с рюкзаком, который она теперь застёгивала на оба клапана и поправляла на ходу. Лёха шёл рядом.
До школы было семь минут неспешным шагом. Лёха шёл и считал — не фонари, улицу. Аптека с зелёным крестом. Продуктовый. Угол, где зимой стоял лёд и где Соня однажды поскользнулась и поймала её Ирина, потому что Лёха был на поводке и не успел. Дерево, которое уже зеленело — первое на этой улице, торопыга. Ворота школы.
Соня остановилась у ворот. Обернулась. Серьёзное лицо.
— Ля, ты стой здесь. Жди меня.
Лёха сел.
— Я в три выхожу, — сказала Соня.
Три часа дня. Он будет дома, но она не знала этого и не думала об этом. Для неё было важно сказать — жди.
— Договорились, — сказала Ирина за двоих.
Соня кивнула, поправила рюкзак и вошла в ворота. Обернулась ещё раз — уже изнутри, через прутья. Помахала Лёхе. Он качнул хвостом. Она ушла.
Лёха сидел у ворот и смотрел, как она идёт через школьный двор, маленькая фигура с синим рюкзаком, который был ей почти до попы. Шла быстро, уверенно, не оглядываясь больше.
Ирина тронула его за ошейник.
— Пошли, Лёш. Она в порядке.
Он знал. Но ещё секунду сидел и смотрел вслед.
+++
В третий день он увидел рыжую у школы.
Не у ворот, дальше — на другой стороне улицы, у забора чужого двора. Сидела и смотрела на школьные ворота. Лёха увидел её, когда они с Ириной подходили с Соней утром, и остановился так резко, что Ирина натянула поводок.
— Лёш, что?
Он смотрел на рыжую. Рыжая смотрела на ворота. Потом почувствовала его взгляд и перевела глаза на него.
Они смотрели друг на друга через улицу.
— Опять эта рыжая, — сказала Ирина. — Андрей говорил, что она на набережной живёт. Что она здесь делает?
Хороший вопрос, подумал Лёха.
Соня уже тянула Ирину за руку к воротам, и Ирина пошла, и Лёха пошёл следом, и рыжая осталась у чужого забора, провожая их взглядом.
Когда они с Ириной возвращались без Сони, он обернулся. Рыжей у забора уже не было. Только мокрый асфальт и торопыга-дерево, которое зеленело всё гуще.
+++
Вечером Соня рассказывала про школу. Она рассказывала про школу каждый вечер, подробно и без пауз, как диктор, которому дали эфир и он намерен использовать его целиком. Лёха лежал у её ног и слушал.
Учительница звалась Марина Вячеславовна, и она говорила «тихо, дети» таким голосом, что все сразу замолкали, и Соня считала, что это суперспособность. В классе было двадцать два ребёнка, и двое из них звались Мasha, что создавало путаницу, и поэтому одну называли Маша большая, другую Маша маленькая, и обе были недовольны. Мальчик Гриша сломал карандаш о парту на первом же уроке. Девочка Алина принесла бутерброд с красной рыбой и весь класс это чувствовал до конца дня.
— А ещё, — сказала Соня, — Марина Вячеславовна говорит, что собаки не понимают слова. Только интонацию.
Она сказала это между Гришей с карандашом и бутербродом Алины, без особого акцента, как факт из школьной программы.
Лёха лежал у её ног и смотрел в стену.
— Я сказала, что ты понимаешь. — Соня почесала его за ухом. — Марина Вячеславовна сказала — это потому что ты умная собака, но всё равно только интонацию.
Лёха молчал.
— Ля, ты понимаешь слова или нет?
Он молчал.
— Ты молчишь, — сказала Соня удовлетворённо. — Значит, понимаешь и не хочешь говорить. Если бы не понимал — гавкнул бы. Логика.
Шесть лет и восемь месяцев. Логика железная. Марина Вячеславовна, возможно, знала многое. Но Соню явно недооценивала.
+++
После того как Соня уснула, Лёха лежал у двери детской и думал о рыжей у школьных ворот.
Зачем она там была? Не за едой — у школы не кормили. Не за теплом — апрель был холодным ещё. Она пришла и смотрела на ворота.
Может — следила за Лёхой. Видела, что он туда ходит, и пришла посмотреть.
Может — ей просто нужно было место, откуда уходят и куда возвращаются. Такие места есть у каждого существа, которое понимает, что такое ждать.
Может — что-то третье, для чего у Лёхи не было формулировки.
За стеной Виктор Дмитриевич тихо кашлял. Потом выключил радио. Потом тишина.
Лёха слушал её минуту и подумал: кашель стал чаще. С февраля — чаще. Он считал, как считал фонари на набережной и вдохи Сони. Считал, потому что это было его работой — знать, что происходит со стаей. Виктор Дмитриевич был частью стаи, хотя вряд ли думал о себе в таких категориях.
Две недели назад старик не вышел на вечернюю прогулку. Первый раз за долгое время — Лёха слышал, как он одевался у двери, потом долго стоял, потом разделся и вернулся в комнату. Ноги. Или что-то ещё.
Завтра надо было послушать внимательнее.
Соня дышала за стеной ровно. Пятнадцать в минуту, с лёгким присвистом на выдохе.
Лёха закрыл глаза.
Рыжая придёт завтра на набережную. Или к школе. Или к подъезду. Придёт — потому что приходила каждый день с декабря, потому что что-то держало её на этом маршруте, что-то, что было сильнее холода и голода и одиночества зимней улицы.
Он подождёт.
Умел.