Глава 51
В тот день Андрей пошёл в сторону промзоны.
Лёха знал этот маршрут. Андрей ходил туда редко — раз в месяц, проверять что-то у гаражей, где стояла его старая «двенадцатая». Обычно Лёха ждал его у панелек, но сегодня Андрей сказал «пойдём» и пошёл быстрее обычного, и Лёха пошёл рядом, потому что поводок был в его руке, и потому что запах рыжей шёл оттуда — не сильный, а как нить, которую можно потянуть.
Промзона пахла по-своему: металл, старая краска, бензин, что-то химическое из заброшенного комбината, и под всем этим — земля, которая здесь была не такая, как во дворах, а серая, с углём и мусором. Дорога была разбита, лужи чёрные, не оттаивающие. Гаражи стояли вразнобой, некоторые с дверями, некоторые без. Заброшенный комбинат — длинное серое здание с выбитыми окнами и чёрной дырой входа, которую Лёха видел только снаружи.
Андрей шёл к своему гаражу. Лёха шёл рядом, но его внимание было на чём-то другом.
Рыжая сидела у самого комбината, на куче битого кирпича, и смотрела на вход.
Не на них. На вход.
Андрей остановился у своего гаража, достал ключи. Лёха стоял и смотрел на рыжую.
Она не обратила на него внимания. Сидела, как сидела у парапета, ровно, уши вперёд, хвост опущен, но не поджат. Смотрела в дыру, где когда-то была дверь.
Лёха сделал шаг. Ещё один.
Андрей, занятый замком, не видел.
Лёха подошёл ближе. Метров пять. Рыжая не шелохнулась. Он подошёл ещё. Метр. Сидел рядом с ней на кирпичах, не касаясь.
Она повернула голову и посмотрела на него. Не с любопытством, не с угрозой. С узнаванием.
Они сидели рядом на кирпичах, и Лёха слышал её дыхание — ровное, но частое, как у собаки, которая не спит по ночам. Или не спит здесь. Или не спит вообще.
Он не думал. Просто сидел.
Через минуту рыжая встала, подошла к входу в комбинат и положила на порог что-то маленькое, серое. Не еду. Не палку. Что-то незнакомое.
Лёха подошёл. Это был камень. Обычный, серый, с одной белой прожилкой. Рыжая положила его и отошла на два шага. Смотрела на Лёху.
Лёха посмотрел на камень. Потом на неё.
Она кивнула. Почти незаметно, одним движением головы.
Лёха подошёл к камню. Обнюхал. Ничего. Земля, камень, пыль. Он поднял его лапой. Тяжелее, чем выглядел. Положил обратно на то же место.
Рыжая подошла, взяла его в зубы и положила в другой угол порога. Потом села и посмотрела на Лёху.
Лёха сел рядом.
Они сидели у входа в заброшенный комбинат, и ветер с Волги пробирался между гаражами, и где-то далеко Андрей стучал молотком по чему-то ржавому, и Лёха слышал это, но не обращал внимания. Он слышал только дыхание рыжей и своё собственное, и тишину внутри комбината, которая была не пустой, а — ждущей.
Рыжая потянулась носом к его лапе. Не обнюхала — коснулась. Один раз. Коротко.
Лёха не отдернул лапу.
Она положила свою лапу поверх его. Тёплая, сухая, лёгкая. Пятнадцать секунд. Потом убрала.
Встала. Пошла в комбинат. Не бегом, а так, будто знала, что он последует.
Лёха последовал.
Внутри было темно и пахло пылью, мхом, чем-то металлическим и старым. Пол — бетон, в трещинах росла трава, тонкая, серая. Окна были выбиты, но рамы остались, и в них ветер бился, как в клетке. Рыжая шла вглубь, к лестнице, которая вела на второй этаж, но лестница обрушилась, и остались только ступени, вросшие в стену.
Она остановилась у обрушения. Посмотрела на Лёху. Потом на лестницу. Потом на него.
Лёха подошёл. Встал рядом. Смотрел на то, что осталось от лестницы.
Она не пыталась подняться. Просто стояла и смотрела.
Пять минут. Десять.
Лёха слышал, как Андрей зовёт его снаружи. Голос далёкий, с гаражей. «Лёха!»
Рыжая не шелохнулась.
Лёха не пошёл.
Он сел на бетон, рядом с рыжей. Она положила голову ему на переднюю лапу. Тяжёлая. Тёплая. Дышит.
Они сидели так, пока Андрей не подошёл к входу и не позвал уже по-другому — не «Лёха!», а «Лёха, где ты?» — и голос был ближе, и Лёха услышал, как он заходит в комбинат.
Рыжая подняла голову. Встала. Пошла вглубь, к задней стене, и исчезла в тени, где когда-то была дверь в цех.
Андрей нашёл Лёху у обрушения лестницы.
— Ты чего тут? — спросил он. — Страшно же.
Лёха не ответил. Посмотрел на то место, где исчезла рыжая. Потом на Андрея.
— Ладно, пошли. Мама ждёт.
Они вышли из комбината. Андрей закрыл за собой дверь, хотя дверь не было — просто придерживал обломанную раму, чтобы не била.
На улице было светлее. Лёха оглянулся. Рыжая стояла в окне второго этажа, в проёме без рамы, и смотрела на них. Не на Андрея. На Лёху.
Она кивнула. Один раз.
Лёха кивнул в ответ.
Они пошли домой. Андрей говорил про гараж, про то, что нужно купить новый замок, про то, что весной начнёт ремонт. Лёха шёл и слушал, и в голове не было мыслей. Только ощущение: лапа, которая лежала на его лапе. Только знание: она тоже помнит.
* * *
Дома Ирина спросила, где он был.
— В комбинате, — сказал Андрей. — Заброшенном. Ничего там.
Ирина посмотрела на Лёху. Лёха смотрел в стену.
— Ты грязный, — сказала она. — Иди помойся.
Лёха встал и пошёл в ванную. Вода была тёплая, он помыл лапы, потом морду, потом лапы снова. Смотрел в зеркало на себя — большой, серый, с глазами, которые видели слишком много.
Вернулся в коридор. Ирина вытирала пол там, где он прошёл.
— Ты её видел? — спросила она тихо.
Он посмотрел на неё.
— Ну, — сказала Ирина. — Ладно.
Она вытерла пол и ушла на кухню.
Лёха лёг на подстилку. Запах рыжей ещё был на его лапах — шерсть, земля, промзона. Он втянул воздух и запомнил.
Соня вернулась из садика. Рассказывала про Машу большую, которая поделилась печеньем. Рассказывала про Машу маленькую, которая плакала, потому что мама не купила домик для хомяка. Рассказывала про Гришу, который сломал второй карандаш.
Лёха лежал и слушал, и знал, что завтра он пойдёт не на набережную и не к школе. Он пойдёт в промзону. И рыжая будет ждать.
Они договорились. Без слов.