Глава 53
Антон Сергеевич принимал по записи, но для Лёхи всегда находил окно. Это была негласная договорённость, сложившаяся за четыре года: Лёха не кусался, не скулил, не опрокидывал стойку с брошюрами про глистогонные препараты — и Антон Сергеевич держал для него последний слот в пятницу, когда уже можно было не торопиться и поговорить с животным как с пациентом, а не как с единицей очереди.
Сегодня слотов было два.
— Оба? — спросил Антон Сергеевич, когда Ирина вошла с Лёхой на поводке и Ри на руках — Ри ехала на руках не потому что не умела ходить, а потому что Соня сказала «она маленькая, ей страшно» и Ирина согласилась, хотя было видно, что Ри не страшно совсем.
— Оба, — сказала Ирина.
Антон Сергеевич посмотрел на Ри поверх очков. Ри посмотрела на Антона Сергеевича. Потом — методично, не торопясь — огляделась: стол с клеёнкой, весы в углу, стеклянный шкаф с препаратами, окно с жалюзи, раковина с капающим краном, снова стол. Закончила осмотр и вернула взгляд на Антона Сергеевича.
Тот снял очки. Протёр. Надел обратно.
— Подобрали? — спросил он наконец.
— Пришла сама, — сказала Ирина.
— Бывает, — сказал Антон Сергеевич таким тоном, каким говорят люди, которые не верят, но слишком устали за рабочий день чтобы уточнять.
Лёха прошёл к стене, сел и приступил к оценке обстановки.
Объект «Ри». Первый контакт с официальной структурой. Легенда: бездомная собака, подобрана во дворе. Документов нет, истории нет, прошлого нет. Уровень готовности объекта к легенде — неизвестен. Именно это и является проблемой.
+++
Антон Сергеевич взял Ри на стол и начал осмотр с головы — уши, глаза, зубы. Ри стояла.
Слишком смирно стояла.
Не как собака, которую первый раз держат чужие руки в незнакомом месте с незнакомыми запахами. Не как собака, которая терпит из последних сил и вот-вот сорвётся. А как — Лёха подбирал слово — как пациент. Как человек, который знает что его сейчас будут осматривать, понимает зачем, и просто стоит, потому что так надо.
Антон Сергеевич прощупывал рёбра — осторожно, профессионально, считая что-то про себя. Ри смотрела в стену перед собой. Прямо. Неподвижно.
Отставить, — сказал себе Лёха. Думай.
Нормальная собака на ветеринарном столе делает одно из трёх: вырывается — потому что страшно; дрожит — потому что очень страшно; пытается лечь и сделать себя меньше — потому что хочется исчезнуть. Ри не делала ничего из этого. Она стояла как на построении, и единственное что её выдавало — это то, что она вообще ничего не делала.
Лёха встал.
Подошёл к столу сбоку, ткнулся носом в руку Ирины. Она машинально почесала его за ухом, глядя на Ри. Лёха обошёл стол с другой стороны, остановился так, чтобы Ри его видела, и зевнул. Громко, с подвыванием, вывалив язык набок и зажмурившись от усилия.
Ри скосила на него глаз.
Лёха зевнул ещё раз — на этот раз с таким выражением, будто этот зевок был важнейшим событием его жизни. Потом, для убедительности, зачесал ухо задней лапой. Театрально, с раскачкой, чуть не потеряв равновесие.
Что-то в Ри переключилось. Едва заметно — как переключается передача в машине, которую ведёт опытный водитель: момент есть, но если не ищешь, не заметишь. Она чуть опустила голову. Шерсть на загривке расслабилась. Одна задняя лапа согнулась и снова выпрямилась — не от слабости, а просто так, по-собачьи.
Антон Сергеевич потянулся за шпателем.
Ри попятилась на полшага и зажмурилась.
Вот. Именно так. Зачёт.
— Тихо, тихо, — сказал Антон Сергеевич. — Умница. Рот открой.
Лёха вернулся к стене, сел и позволил себе выдохнуть.
Условный зачёт. Работаем дальше.
+++
Весила Ри одиннадцать килограммов восемьсот граммов.
Антон Сергеевич зафиксировал это в карточке, потом сказал «истощение, но некритично», потом долго смотрел на зубы и уточнил «возраст примерно три года, может чуть меньше», потом достал стетоскоп и начал слушать.
Слушал дольше, чем обычно.
Лёха следил за его лицом. Антон Сергеевич умел держать профессиональное выражение — за четыре года Лёха научился читать не лицо, а то что происходит за ним: вот он чуть сдвинул стетоскоп левее, вот нахмурился на полсекунды, вот снова нахмурился и расслабился.
Убрал стетоскоп. Сделал пометку в карточке — коротко, одно слово или два.
Лёха не видел что именно.
Сердце, — понял он. Что-то с сердцем. Плохо это или нет — не ясно. Антон Сергеевич молчит. Когда всё хорошо, он говорит. Когда молчит — думает.
— Прививки делаем? — спросил Антон Сергеевич, закрывая карточку.
— Всё стандартное, — сказала Ирина.
— Тогда ещё чип. Без чипа нельзя, если оставляете.
— Оставляем.
Антон Сергеевич принёс шприц с вакциной. Ри увидела его с того момента, как он вошёл в кабинет, и не отводила взгляда — спокойно, без паники, с таким профессиональным интересом, с каким смотрят на инструмент люди, которые сами умеют с ним обращаться.
— Она не укусит? — спросил Антон Сергеевич на всякий случай.
— Нет, — сказала Ирина, хотя, судя по лицу, сама не была уверена.
Ри не укусила. Она стояла и смотрела на шприц всё то время, пока Антон Сергеевич делал укол — внимательно, почти задумчиво, как будто пыталась вспомнить что-то связанное с этим предметом. Потом перевела взгляд на Лёху.
Больно? — читалось в этом взгляде примерно так.
Лёха моргнул. Терпимо. Секунда — и проходит.
Ри кивнула. Не как собака — как человек, который получил нужную информацию и принял к сведению. Антон Сергеевич в этот момент менял шприц и не видел. Ирина видела, но смотрела в сторону с таким видом, будто разглядывала плакат про вакцинацию от бешенства, хотя плакат она уже знала наизусть.
Второй укол Ри приняла молча и не шевелясь.
— Умница, — сказал Антон Сергеевич. — Редко такие спокойные попадаются.
— Она вообще спокойная, — сказала Ирина.
Антон Сергеевич посмотрел на Ри. Потом на Лёху. Потёр переносицу — жест, который Лёха за четыре года научился читать как «я думаю о чём-то, что не знаю как сформулировать».
— Ирина Сергеевна, — сказал он, — можно личный вопрос?
— Можно.
— Вы не замечаете, что ваши собаки иногда… — он сделал паузу, подбирая слово, — …переглядываются?
Ирина помолчала ровно столько, сколько нужно — не слишком быстро, чтобы не выглядело заготовленным, и не слишком долго, чтобы не выглядело растерянным.
— Все собаки переглядываются, — сказала она. — Это социальные животные.
— Да, — согласился Антон Сергеевич. — Да, конечно.
Он выдал чип, карточку, список рекомендаций по кормлению, пакет с пробниками корма для собак с чувствительным пищеварением и небольшую баночку успокоительных капель — «на первое время, пока адаптируется».
Лёха получил плановую отметку в карточке и кусочек лакомства из ящика стола — говяжьего, Антон Сергеевич помнил что куриное он ест без интереса.
Ри тоже получила кусочек. Взяла аккуратно, не касаясь пальцев, подождала пока Антон Сергеевич отвернётся к шкафу — и положила перед Лёхой.
Антон Сергеевич это видел.
Он видел, потому что Лёха видел как он видел — краем глаза, не поворачивая головы, с той профессиональной периферией, которая не выключается никогда.
Антон Сергеевич закрыл карточку. Убрал в папку. Открыл карточку снова и дописал что-то внизу — медленно, обдуманно. Убрал обратно.
Засветились, — думал Лёха, пока они шли к выходу. Минимально. Но засветились. Антон Сергеевич — наблюдательный человек. Это его работа — замечать то, что не так. Четыре года он замечает меня. Теперь будет замечать нас обоих.
Разработать план легенды. Срочно.
+++
На парковке было холодно и пахло мокрым асфальтом — недавно прошёл дождь, лужи ещё не успели высохнуть, и Ри осторожно обходила каждую, выбирая маршрут между каплями с таким видом, будто это был принципиальный вопрос. Лёха шёл напрямую. Он давно решил для себя, что мокрые лапы — это издержки профессии.
Ирина остановилась у машины, достала телефон и набрала Андрея.
— Здорова, — сказала она в трубку, пристёгивая поводки к бамперу, пока искала ключи. — Истощение лёгкое, прививки сделали, чип поставили. Кормить три раза в день, маленькими порциями, первые две недели. Да. — Пауза. — Нет, не кусается. Совсем. — Ещё пауза, длиннее. — Андрей, Антон Сергеевич спросил, не замечаю ли я, что они переглядываются.
В трубке было тихо несколько секунд.
— Что ты ответила? — спросил Андрей.
— Что все собаки переглядываются. Социальные животные.
— Правильно.
— Он записал что-то в карточку.
— Обоим?
— Обоим.
Андрей помолчал ещё немного.
— Ладно, — сказал он наконец. — Едьте домой. Я пораньше приеду.
Ирина убрала телефон. Нашла ключи — они были в кармане куртки, где она их и оставила. Открыла машину. Посмотрела на Лёху — долго, без слов, с тем выражением, с которым смотрят на что-то знакомое, которое вдруг стало немного другим.
Лёха смотрел в сторону. На парковке стоял голубь и деловито клевал что-то между машинами. Голубь был серый, толстый и совершенно не представлял оперативного интереса.
— Лёш, — сказала Ирина.
Лёха посмотрел на неё.
Она открыла рот. Закрыла. Покачала головой.
— Садитесь, — сказала она. — Оба.
+++
Андрей приехал в половину седьмого — раньше обычного, как и сказал. Соня к тому времени уже успела показать Ри все свои игрушки, объяснить принцип работы конструктора «Лего» и установить правило, что спать Ри будет на её кровати, потому что «ей же холодно одной».
— Соня, — сказал Андрей, снимая куртку, — у неё есть подстилка.
— Подстилка холодная.
— Подстилка тёплая, я специально выбирал.
— Пап, — сказала Соня, — ты не собака. Ты не знаешь.
Андрей посмотрел на Лёху. Лёха смотрел в сторону с видом человека, который находится в соседней комнате и ничего не слышит.
— Логично, — сказал Андрей.
За ужином Ри сидела у стола и смотрела на происходящее с вежливым интересом туриста, который попал на местный праздник и старается понять правила. Соня периодически роняла что-нибудь — демонстративно, глядя на маму — и каждый раз удивлялась, что мама видит и поднятая рука со словом «можно» не работает.
— Соня, — сказала Ирина в третий раз, — мы не кормим собак со стола.
— Это не со стола. Это с пола.
— Соня.
— Мааам.
— Она на диете, — сказал Андрей. — Антон Сергеевич сказал маленькими порциями.
— Котлетка маленькая.
— Это полкотлеты.
— Это маленькая полкотлеты.
Андрей посмотрел на Ирину. Ирина посмотрела в свою тарелку. Где-то в этом молчании было «ты разбирайся», и Андрей его услышал.
— Соня, — сказал он, — съешь сама.
Соня съела. С видом глубокой несправедливости, но съела.
После ужина Андрей убрал посуду — его очередь — и вернулся в кухню, когда Ирина уже ушла читать Соне. Налил себе чаю. Сел за стол. Открыл ноутбук, посмотрел в экран несколько секунд и закрыл обратно.
Лёха лежал у порога — привычное место, откуда видна и кухня, и коридор. Ри устроилась у батареи, поджав под себя лапы, и дремала или делала вид что дремала.
Андрей сидел и смотрел в стол.
Он был из тех людей, которые думают вслух только когда уверены, что их слушают — или когда уверены, что не слушают. Сейчас, судя по всему, он решил что второе.
— Знаешь, — сказал он, глядя в стол, — я сегодня полдня думал про Антона Сергеевича. Что он там написал в карточке.
Лёха не шевельнулся.
— Я понимаю, что это звучит странно, — продолжал Андрей. — Но я четыре года живу с собакой, которая открывает холодильник носом, знает расписание Ириной работы точнее меня и один раз, кажется, специально опрокинул мой кофе, чтобы я не уехал на встречу, которая потом оказалась бессмысленной.
Лёха смотрел в стену.
— Я не говорю это Ире, — сказал Андрей. — Потому что это звучит как «мне нужен отпуск». Но я замечаю. — Он помолчал. — И теперь нас двое таких. Вас. — Поправил себя. — Антон Сергеевич написал «нетипичное поведение» в обеих карточках. Я потом спросил его, что это значит, пока вы с Соней были в машине. Он сказал: «это значит, что ваши собаки умнее, чем я привык».
Чайник на плите начал тихо посвистывать. Андрей встал, снял его с огня, налил в кружку. Постоял у окна, глядя на двор — фонарь у ворот бросал жёлтый круг на мокрый асфальт, и в этом круге блестели лужи.
— Я не знаю, что с этим делать, — сказал он, возвращаясь к столу. — Честно. Просто — не знаю. Это не укладывается ни в одну схему, которую я понимаю.
Он сел. Взял кружку. Подержал в руках, согреваясь.
— Но на всякий случай, — сказал Андрей, и в голосе появилось что-то — не совсем серьёзное, но и не совсем шутка, — если вы там что-нибудь затеваете — хотелось бы знать заранее. Просто из вежливости.
Ри подняла голову от лап. Посмотрела на Андрея — прямо, внимательно. Потом медленно перевела взгляд на Лёху.
Лёха зевнул. Широко, с подвыванием, со всей доступной ему театральностью — вывалил язык, зажмурился, вытянул передние лапы и с громким выдохом улёгся на бок. Закрыл глаза. Через три секунды изобразил ровное дыхание спящей собаки.
Какие планы. Мы просто собаки. Спокойной ночи, Андрей Викторович.
В кухне было тихо. Андрей сидел и смотрел на него — Лёха чувствовал взгляд даже с закрытыми глазами, четыре года практики — а потом тихо засмеялся. Не громко, почти про себя, просто выдохнул смех в пустую кухню и покачал головой.
— Ладно, — сказал он. — Ладно.
Открыл ноутбук. На экране был рабочий чат с непрочитанными сообщениями — Лёха видел краем глаза отблеск голубого света на столешнице. Андрей начал печатать. Буквы складывались в строчки, строчки в абзацы — он писал быстро, не останавливаясь, как человек, который давно знает что хочет сказать и только ждал момента.
Лёха не знал кому он пишет и что.
Это требовало внимания.
Взять под наблюдение, — решил Лёха, не открывая глаз. Приоритет средний. Непосредственной угрозы нет. Но замечает лишнее — и думает об этом. А люди, которые думают о лишнем, рано или поздно начинают задавать правильные вопросы.
За стеной Соня требовала ещё одну сказку. Ирина читала — Лёха слышал её голос, ровный и тихий, как всегда перед сном. Ри у батареи снова закрыла глаза.
Дождь снаружи усилился, забарабанил по карнизу. Город N засыпал под этот звук — медленно, как засыпает провинциальный город в марте, когда весна уже обещана, но ещё не наступила, и непонятно, верить обещанию или нет.
Лёха слушал дождь, слушал Ирину за стеной, слушал, как Андрей печатает, и думал, что сегодня всё прошло неплохо. Легенда держится. Ри не провалила осмотр — почти. Антон Сергеевич написал что-то в карточке, но что именно — неизвестно, и это требовало отдельной разработки.
Сердце работало. Тридцать восемь процентов. Стабильно.
Пост принят, — сказал себе Лёха. Личный состав в норме. Периметр закрыт. До утра.