Глава 9
Маша позвонила в домофон в субботу, в половину двенадцатого, и сказала: «Это я» — так, будто других объяснений не требовалось.
Ирина засмеялась и нажала кнопку.
Лёха стоял у двери.
Он помнил Машу — белобрысая, хвостик, веснушки, называла его «Лёха» в деревне, когда никто ещё не знал, как его зовут. Но это было девять месяцев назад, а девять месяцев для тринадцатилетнего человека — это много. Он знал по запаху, что она изменилась, ещё до того, как дверь открылась.
Дверь открылась.
Маша была выше, чем он помнил. Не сильно — сантиметров на пять, может. В куртке с капюшоном, с рюкзаком, с телефоном в руке. Те же веснушки. Те же хвостик.
Она увидела Лёху и остановилась.
— Ты огромный, — сказала она.
Лёха был сорок два килограмма и шестьдесят один сантиметр в холке. Для восьми месяцев — нормально.
— Ты был вот такой, — Маша показала руками что-то размером с кошку. — А теперь...
Она присела — как тогда, в деревне, — и посмотрела ему в глаза.
Он смотрел в ответ.
— Узнаёшь? — спросила она.
Он узнавал.
Маша положила руку ему на морду — осторожно, не так как тогда, когда хватала и тискала. Осторожно, как берут что-то, что может оказаться хрупким.
— Привет, Лёха, — сказала она тихо.
Он ткнулся носом в её ладонь.
— Узнал! — Маша выпрямилась и повернулась к Ирине. — Он узнал! Видели?
— Видели, — улыбнулась Ирина.
* * *
Маша с Соней познакомились на кухне, пока Ирина делала чай.
Соня сидела в шезлонге и изучала Машу с тем безмятежным интересом, с которым младенцы изучают всё новое. Маша изучала Соню в ответ.
— Она на тебя похожа, — сказала Маша Ирине.
— Все говорят — на Андрея.
— Нет, на тебя. Вот тут, — Маша показала на лоб. — И глаза.
Соня потянула руку к Маше. Маша дала палец — Соня ухватила с неожиданной силой.
— Ого! — Маша попыталась освободить палец. — Она сильная.
— Ещё как.
Лёха лежал у двери и наблюдал. Маша ему нравилась — в ней не было той нервозности, которая есть у многих людей с незнакомыми собаками. Она просто была. Спокойно. Как будто большой пёс — это нормальная часть интерьера, не повод для лишних движений.
— Лёх, иди сюда, — позвала Маша, не глядя на него.
Он встал и подошёл.
— Садись.
Он сел.
Маша чесала Соне живот одной рукой и чесала Лёху за ухом другой. Две разные задачи одновременно, с одинаковой уверенностью. Это тоже говорило о человеке кое-что хорошее.
— Бабуля передаёт привет, — сообщила Маша Лёхе. — Говорит, Клёпа по тебе скучала первые недели. Ходила к ящику, нюхала.
Лёха думал об этом.
— Но потом ничего, перестала. — Маша пожала плечами. — Бабуля говорит — у собак горе короче, чем у людей. Не потому что они не чувствуют, а потому что живут в настоящем больше.
Ирина посмотрела на неё.
— Ты в каком классе?
— В седьмом.
— Рассуждаешь как взрослый.
— Бабуля так говорит. Я просто повторяю.
* * *
После обеда Маша достала из рюкзака блокнот и ручку и устроилась на диване.
— Я пишу рассказ, — сообщила она, как будто это объясняло блокнот и ручку. — Про собаку. Ну, не совсем про собаку. Про человека, который стал собакой.
Ирина подняла голову от телефона.
— Интересно.
— Я придумала давно, ещё когда Лёха был щенком. Смотрела на него и думала — а вдруг там внутри человек? — Маша посмотрела на Лёху. — Вдруг он всё понимает, просто сказать не может?
Лёха смотрел на неё.
— Вот именно, — сказала Маша. — Вот такой взгляд. Сразу хочется написать.
— И что за человек у тебя там?
— Ну, я думала — военный. Или полицейский. Кто-нибудь серьёзный. Потому что Лёха смотрит серьёзно.
Ирина засмеялась.
— Ему все это говорят.
— А потом он переродился в собаку и живёт с обычной семьёй. — Маша грызла ручку, думая. — И не может сказать им, что он понимает. И они не знают. Но он всё равно их защищает, потому что... ну, потому что они теперь его семья. Даже если он не выбирал.
В кухне стало тихо.
Лёха смотрел в сторону.
— Хорошая идея, — сказала Ирина наконец. — Напишешь — дай почитать.
— Дам, — кивнула Маша. — Если напишу. Я пока не знаю, как заканчивать.
— А как хочется закончить?
Маша подумала.
— Хорошо. Просто хорошо. Без трагедии. — Она снова посмотрела на Лёху. — Собаки мало живут. Это и так уже грустно. Не надо дополнительно.
* * *
Вечером Маша попросила показать, что Лёха умеет.
Это была неловкая формулировка — «что умеет» — но Лёха понял её правильно. Он умел «сидеть», «лежать», «место», «рядом», «стоять», «дай лапу», «апорт» (последнее — с оговорками, потому что концепция «принеси и отдай» казалась ему бессмысленной, но он делал это ради мира в семье).
— Рядом, — скомандовала Маша.
Он встал рядом.
— Сидеть.
Сел.
— Лежать.
Лёг.
— Встать.
Встал.
— Дай лапу.
Дал лапу.
Маша держала его лапу в руке и смотрела на неё.
— Большая, — сказала она. — У тебя лапа больше, чем моя рука.
Это было правдой. Его лапа была размером с её ладонь с пальцами.
— Ты будешь огромный, — сказала Маша. — Бабуля говорит, голубые коби бывают девяносто кило и выше. — Она отпустила лапу. — Ты не боишься?
Лёха не понял вопроса.
— Когда вырастешь такой большой, — пояснила Маша. — Людей иногда пугает, когда они большие. Не собаки. Люди.
Лёха думал об этом.
Он понимал, о чём она. Крупные люди — и крупные собаки — всегда немного под подозрением. Слишком много места занимают. Слишком заметны.
— Ты не кажешься большим, — сказала Маша. — Кажешься нормальным. Просто ты такой.
* * *
Перед сном, когда Соня уже была уложена, а Ирина с Андреем разговаривали на кухне, Маша сидела в гостиной с блокнотом, и Лёха лёг рядом с диваном.
Она писала долго, не разговаривая. Иногда зачёркивала, иногда останавливалась и смотрела в потолок. Лёха следил за этим вполглаза.
Потом она опустила блокнот и посмотрела на него.
— Лёх, — сказала она. — Я тебе кое-что скажу. Только не смейся.
Он не смеялся. У него вообще не получалось смеяться — только что-то близкое к этому, когда было хорошо.
— Один из твоих братьев... бабуля узнала. Его купили, а потом — через два месяца — вернули. Сказали, «не подошёл». — Маша помолчала. — Сейчас он у одной тётеньки, она занимается пристройством. Говорит — нормальный щенок, просто люди не были готовы.
Лёха слушал.
— Я на него в интернете нашла фотографию. Он на тебя немного похож, только чуть светлее. — Маша смотрела на блокнот. — Я хотела тебе сказать, потому что... ну. Просто хотела.
Лёха думал о брате.
Он почти не помнил помётных — несколько недель в ящике, запахи, тепло. Но «не подошёл» — это было знакомое. В его прошлой жизни он видел людей, которым говорили «не подошёл». Это всегда означало что-то о тех, кто говорил, а не о тех, кому говорили.
— Может, найдут ему хорошую семью, — сказала Маша. — Он молодой ещё.
Лёха думал: да, найдут. Или не найдут. Это была правда жизни, с которой ничего нельзя сделать отсюда, из гостиной в Москве.
Но Маша рассказала ему. Это тоже что-то значило.
— Ты слушаешь, — сказала Маша тихо. — По-настоящему слушаешь. — Она снова взяла блокнот. — Я это запишу. Что он слушает по-настоящему.
Она записала. Лёха наблюдал, как она пишет — быстро, немного наклонившись.
— Спокойной ночи, Лёш, — сказала она наконец, закрывая блокнот.
Он не пошевелился.
— Это значит «и тебе», — объяснила Маша.
* * *
Утром, когда Маша уезжала, она присела у двери и снова взяла его морду в руки.
— Я приеду летом, — сказала она. — Если Ирина не против.
— Не против, — сказала Ирина из-за спины.
— Вот, — Маша смотрела на Лёху. — Значит, приеду. И расскажу тебе, как рассказ. Если напишу.
Она встала, подхватила рюкзак.
— И если найдут брата — тоже расскажу.
Лёха смотрел, как она уходит по коридору, как входит в лифт, как дверь закрывается.
Ирина стояла рядом.
— Хорошая девочка, — сказала она.
Лёха думал: да. Хорошая.
Он вернулся в гостиную, лёг на ковёр.
Рядом лежал блокнот — Маша забыла его на диване. Тонкий, в клеточку. Ирина заметит и отложит, чтобы отправить.
Лёха смотрел на него.
Маша писала про него рассказ. Про человека, который стал собакой и защищает семью, которую не выбирал.
Это была правда.
Он не выбирал. Просто так вышло.
Но если бы мог выбрать — он выбрал бы то же самое.
Эту мысль он не ожидал. Она появилась сама, без усилия — тихая и определённая.
За окном было апрельское утро. Соня в детской что-то говорила сама себе — не плача, просто так. Где-то далеко Маша ехала на электричке с рюкзаком и, может быть, уже придумывала следующую сцену.
Лёха лежал.
Шесть лет впереди, примерно.
Пусть будет шесть хороших.