Глава 12
Темнота на кухне казалась осязаемой. Свет от экрана планшета выхватывал из мрака только побелевшие костяшки пальцев Нины и её лицо — застывшее, словно посмертная маска.
— Имею ли я право дышать вашим воздухом, братец? — повторила она свой вопрос. В её голосе не было истерики. Только ледяная, абсолютная покорность приговору. — Если Вселенная уже записала меня в книгу мёртвых… значит, моё пребывание здесь — это кража. Преступление против самого времени.
Максим бросил куртку на пол. В два шага оказался рядом с ней. Он не стал включать свет. Этот разговор не терпел ярких ламп.
— Нина, посмотрите на меня, — он сел перед ней на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. — Википедия — это не скрижали Господни. Это просто текст, который написали люди на основе обрывочных архивов. Вы живая. Вы здесь.
Она покачала головой, и слеза сорвалась с её подбородка, разбившись о стекло iPad.
— Но там написано… «тело не найдено». Потому что тела не было! Оно провалилось в этот ваш портал. Я не сбежала. Я умерла для своего мира. А если я мертва там, то кто я здесь? Тень? Ошибка механики, которую батюшка должен исправить?
Она судорожно втянула воздух, обхватив себя руками за плечи, словно пыталась удержать распадающееся на части тело.
— Батюшка не злодей, Максим. Он палач времени. Он пробивает дорогу сюда не ради своей гордыни, а чтобы вернуть меня в Неву. Чтобы история сошлась. Если вы не отдадите меня ему, этот ваш прекрасный, сияющий город может просто рухнуть из-за парадокса! Я не могу этого допустить. Я не могу позволить вам…
Она не договорила. Максим резко, почти грубо перехватил её запястья. Его сильные пальцы сжали её тонкие руки с такой уверенностью, что Нина невольно выдохнула.
— Чушь, — отрезал он. Его голос звучал хрипло, но так веско, что резонировал в грудной клетке. — Абсолютная, беспросветная чушь. Вы не ошибка. И вы не призрак. Призраки не могут обжечься горячей пиццей. Призраки не плачут от страха в метро. Призраки не восхищаются архитектурой Лахта Центра.
Он притянул её правую руку к своей груди. Прямо туда, где под тонкой тканью худи гулко, ритмично и тяжело билось его сердце.
— Слышите? — спросил он. — Слышите, как оно бьётся? Это я. Я живой человек. И я держу вас. Если бы вы были тенью, мои пальцы прошли бы сквозь вас.
Нина замерла. Тепло его тела проникало сквозь ткань, стук его сердца отдавался в подушечках её пальцев.
Максим отпустил её вторую руку и коснулся экрана её умных часов. Черный квадратик вспыхнул.
— А теперь посмотрите сюда. Видите эти цифры? Девяносто пять ударов в минуту. Это ваш пульс, Нина. Датчик считывает движение вашей крови по венам. Механизму плевать, что написано в энциклопедии. Механизм фиксирует факт: вы существуете здесь и сейчас.
Она смотрела на пульсирующее зеленое сердце на экране часов. Её плечи всё ещё подрагивали, но ледяной панцирь отчаяния дал первую трещину.
— Но как же история… — слабо запротестовала она.
— К чёрту историю, — жестко сказал Максим. — Если она решила вас утопить, значит, мы напишем новую. У меня в кармане ваш новый паспорт. Настоящий. С голограммами. По документам двадцать первого века вы живы, Нина Дмитриевна Вересова. Вы легальны и вы гражданка Российской Федерации.
Он медленно поднялся. Нина всё ещё сидела, ссутулившись, словно ожидая удара из темноты. Слова Максима были логичными, но её душа, воспитанная на мистицизме XIX века, всё ещё цеплялась за страх небытия. Ей нужны были не логика и не датчики. Ей нужно было чудо. Максим понял это. Он на секунду прикрыл глаза, принимая решение.
— Есть только один способ доказать вам, что у вас есть душа, и что она принадлежит этому миру, — тихо сказал он. — Закройте глаза.
Он отошел в коридор, достал из рюкзака свои дорогие, полноразмерные шумоподавляющие наушники Sony. Вернулся на кухню. Подключил их к телефону. Быстро пролистал плейлист, выбирая трек. Никакого текста. Никакого агрессивного бита. Только чистый, глубокий, космический ambient с элементами downtempo. Трек, который когда-то вытаскивал самого Максима из самых черных дней депрессии.
— Не открывайте глаза, Нина. И не бойтесь.
Он осторожно надел большие, мягкие амбушюры на её голову. Они плотно обхватили уши, мгновенно отрезав гудение холодильника и шум машин за окном. Нина вздрогнула, оказавшись в абсолютной, вакуумной тишине.
А затем Максим нажал Play.
Звук плавно захватил её уши и перенёсся внутри головы. Сначала это был лишь низкий, вибрирующий гул, похожий на дыхание огромного, доброго океана. Затем к нему присоединился кристально чистый, переливающийся перезвон — словно тысячи стеклянных колокольчиков падали на бархат. Звук был объемным, трехмерным. Он перетекал из левого полушария в правое, расширяя пространство до размеров Вселенной. Потом вступил бас. Глубокий, мягкий, обволакивающий ритм, который совпал с биением её собственного сердца. И поверх всего этого разлилась протяжная, бесконечно красивая мелодия синтезатора, не похожая ни на один земной инструмент.
Нина судорожно вздохнула. Для человека, который за всю жизнь слышал только фортепиано в гостиной, скрипку и редкие оркестры в театре, этот звук был не просто музыкой. Это было откровение.
Вибрации пронизывали её тело насквозь. Каждая клеточка, каждый нерв отзывался на эти неземные гармонии. Музыка не требовала осмысления, она напрямую подключалась к эмоциям, вымывая из груди страх, боль и вековую пыль архивов. Нина почувствовала, как её собственное тело, которое ещё минуту назад казалось ей призрачным, наливается невероятной, пульсирующей тяжестью жизни.
Она словно отделилась от стула, паря в этом звуковом космосе. Слёзы, которые теперь текли по её щекам, были горячими и сладкими — слезами абсолютной, невыразимой словами эйфории.
Она есть. Вот её тело, отзывающееся на бас. Вот её душа, летящая за переливами синтезатора. Призраки не могут чувствовать такую красоту. Призраки не могут так пронзительно любить жизнь.
Трек длился шесть минут. Когда он плавно, мягко затих, растворившись в тишине, Нина ещё долго сидела с закрытыми глазами.
Максим осторожно, кончиками пальцев, снял с неё наушники.
Она медленно открыла глаза. В темноте кухни её лицо светилось.
— Боже Всемогущий… — прошептала она. Голос сорвался. — Что это было? Максим, это… это пение ангелов? Какие инструменты могут рождать такие звуки? Там не было ни струн, ни клавиш… Оно звучало так, словно сам космос дышит мне в уши.
Максим смотрел на неё с нежной, усталой улыбкой.
— Это электронная музыка. Синтезаторы. Машины, которые генерируют звуковые волны. Люди моего времени научились создавать музыку из чистого электричества.
Она благоговейно коснулась черных амбушюр наушников.
— Вы правы, братец, — тихо сказала она. — Мир, способный создать такую красоту, не может быть ошибкой. И если моя душа способна так откликаться на эту красоту… значит, моё место здесь. Я хочу слышать это снова. Я хочу жить.
Максим сел рядом с ней на стул.
— Вы будете жить. Обещаю. Завтра мы начнем…
Он не договорил.
Звенящую тишину квартиры, только что очищенную космической музыкой, разорвал звук. Высокий и пронзительный, сверлящий уши звон. Как будто кто-то с силой водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала, только в сотни раз громче.
Звон доносился из коридора. Максим мгновенно вскочил, задвигая Нину себе за спину.
В прихожей, на обувной полке, стояла старая жестяная банка из-под печенья, куда Максим спрятал серебряную пудреницу после инцидента на эскалаторе.Банка вибрировала. Металл дребезжал, подпрыгивая на деревянной полке. Из-под закрытой крышки пробивался пульсирующий, режущий глаз синий свет.
Воздух в коридоре стремительно охлаждался. Изо рта Максима вырвалось белое облачко пара.
Звон пудреницы достиг крещендо, превратившись в ультразвуковой визг, от которого заложило уши. А затем резко оборвался.
В наступившей мертвой тишине из приоткрытой двери ванной комнаты, прямо из темного зеркала над раковиной, раздался голос.
Сухой. Хриплый. Скрипучий, как старый пергамент, но усиленный многократным эхом, словно говоривший стоял в пустом соборе.
— Я нашел дверь.
Голос Дмитрия Николаевича Вересова.
Стекло зеркала в ванной с громким, сухим треском лопнуло сверху донизу. Осколки брызнули в раковину.Запахло озоном и гнилой речной водой.