Глава 17
Арка 3:
Корпоративная война с Карлом и Интеллектуальная победа.
Новая квартира на 7-й линии Васильевского острова пахла именно так, как должен пахнуть Петербург в представлении Максима: старым деревом перекрытий, свежей краской и бесконечной, дождливой Невой.
Это был «старый фонд» с неприлично высокими потолками, где звук шагов отдавался гулким эхом в пустом коридоре. Максим отдал за аренду остатки обналиченной крипты, не глядя. В большой комнате теперь царил хаос: помятый черный сервер, стопки новых учебников и Нина, которая за последние три дня, кажется, окончательно переселилась в глубокое бархатное кресло у окна.
Она сидела, поджав под себя здоровую ногу. Её бледный профиль на фоне серого петербургского неба казался Максиму фрагментом старинной камеи, случайно вставленным в дешевую пластиковую раму современности.
— Максим, — её голос, тихий и вибрирующий от сдерживаемого волнения, заставил его отвлечься от зеркала. — Позвольте задать вам вопрос… весьма деликатного свойства. Я изволила изучить в этой вашей «всемирной библиотеке» судьбу Государя Императора и его августейшего семейства. И то, что я там узрела… Сие ведь есть какая-то чудовищная аффектация? Злая мистификация недоброжелателей? Неужто народ… наш народ… мог допустить подобное злодеяние в подвале Ипатьевского дома?
Максим замер, сражаясь с галстуком. Узел «виндзор» никак не поддавался его грубым пальцам сисадмина. Он знал, что этот момент настанет. Нельзя сдать ЕГЭ по истории, не узнав про расстрел в Тобольске.
— Это правда, Нина, — Максим обернулся. Его лицо, обычно циничное и непроницаемое, на мгновение дрогнуло. — В 1917 году всё… сломалось. Империи не стало. Старая Россия погибла в ту ночь.
Нина медленно закрыла планшет. Её пальцы вцепились в кожаный переплет дневника так, что побелели костяшки.— Но как же… Присяга? Священный долг? — она смотрела на него с таким выражением, словно он только что сообщил ей, что Бога нет. — Мы ведь великая держава… Мы сокрушили Бонапарта… Как же можно было так поступить со своим прошлым? Растоптать всё, что строилось веками? Право, Максим, у меня сердце обливается кровью от этой несправедливости.
Максим вздохнул и сел на край стола, бросив галстук. Он чувствовал себя абсолютно нелепо. Ему нужно было объяснить столетие крови и пепла девочке, для которой «Отечественная война» — это 1812 год.
— Слушай, Нина Дмитриевна… — он замялся, потирая затылок. — История России — это не прогулка по Летнему саду. Это… как бы тебе сказать… бесконечная война за выживание. После вашего 1900-го было страшно. Была Революция, когда брат шел на брата. Был Советский Союз — это когда все решили построить рай на земле, но залили фундамент кровью. А потом пришла Вторая Мировая. Великая Отечественная.
— Еще более жестокая, чем с французом? — шепотом спросила она.
— В тысячи раз. Гитлер. Нацисты. Они не хотели нас покорить, они хотели нас уничтожить как вид. Совсем. Петербург — твой город — был в блокаде почти три года. Люди ели клей и опилки, но не открыли ворота. Почти миллион погибших только в одном городе.
Нина вздрогнула. Она прижала ладони к щекам. Максим увидел, как в её глазах закипают слезы — те самые, «экзальтированные» слезы гимназистки, полные священного трепета перед трагедией Родины.
— Крепись, Нина, — Максим подошел и неловко, по-медвежьи, похлопал её по плечу. Он абсолютно не умел общаться с девушками, а уж с девушками, у которых только что рухнула Вселенная — тем более. — В 1991-м всё снова развалилось. Мы пытались дружить с Западом, но… — он горько усмехнулся. — Сейчас мы снова одни против всех. Санкции, НАТО, конфликт на Украине. Мир опять окрылился на нас, как в Крымскую войну. Мы для них — кость в горле.
Он потянулся к планшету и включил подкаст.
— Вот. Послушай это. Там про Блокаду. Голос человека, который знает правду. А я… мне надо идти. К этому упырю в «Сварог-Тех». Нужно понять, что он замышляет.
Нина вытерла слезы кружевным платком и кивнула. Её маленькое личико стало непривычно строгим.
— Благодарю вас, братец. Я… я должна знать. Я не имею права на малодушие, если мой родной город претерпел таковое величие страдания. Сделайте мне одолжение — идите с Богом. Но… — она вдруг хихикнула, глядя на его шею.
Максим нахмурился:
— Что опять?
— Максим, помилуйте… Вы завязали сей шейный платок так, будто намереваетесь совершить самоповешение. Узел перекошен, а левый край длиннее правого на целую четверть аршина. Вы выглядите… ужасно нелепо. Совсем как замученный приказчик из лавки на Сенной.
Максим покраснел до корней волос.
— Да я их десять лет не носил! Карл этот требует дресс-код, вот я и…
— Позвольте, я помогу, — Нина, припадая на забинтованную ногу, поднялась.
Она подошла к нему — маленькая, хрупкая, пахнущая ландышами. Её тонкие пальцы уверенно перехватили шелк. Максим замер, боясь дыхнуть. Он чувствовал тепло её рук совсем рядом со своим горлом и понимал, что этот ребенок из прошлого сейчас — единственное, что отделяет его от падения в бездну цинизма.
— Вот так, — она затянула узел и расправила воротник. — Теперь вы похожи на приличного господина. Максим…
Она подняла на него глаза.
— Я видела вчера в этой вашей «сети»… барышни пользуются странными снадобьями для лица. Отрадно видеть, что ныне сие доступно всем, а не только актрисам императорских театров. Смею ли я просить вас… приобрести мне нечто подобное? Я чувствую себя бледной немочью среди ваших ярких дам.
Максим поперхнулся.
— Краску? Ну, я… я могу. Наверное. Тени там всякие, помады чтоли?.. Нин, я в этом разбираюсь как баран в квантовой физике. Тебе что, тушь нужна? Чтобы ресницы как у коровы были?
Нина снова хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
— О! «Как у коровы» — сие весьма сомнительный комплимент, Максим! Мне надобно лишь немного подчеркнуть глаза. И, быть может… — она покраснела, — гигиеническую помаду. У меня от вашего петербургского ветра губы невыносимо сохнут.
— Понял. Задача принята. Куплю всё, что смогу после работы, чтобы ты начала что-то пробовать, сама разберешься дома, а потом на выходных уже сходим вместе в магаз. И консультанты тебе помогут, — Максим поспешно схватил пиджак, чувствуя, что краснеет всё сильнее. — Всё, я ушел. Еда в холодильнике. Часы на руке. Если кто-то позвонит в дверь — сиди тише воды, ниже травы. Я на связи.
Нина подошла проводить его и обняла перед выходом.
✻ ✻ ✻
Вечер барышня встретила на кухне. Она слушала подкаст. Голос историка рассказывал о «Дороге жизни». О 125 граммах хлеба. Нина сидела неподвижно, её рука с пером замерла над дневником. Она узнала о Гитлере — человеке, который превзошел в злобе любого библейского монстра. Узнала о 1991 годе, когда страна, которую защищали её соотечественники ценой миллионов жизней, была распродана за цветные тряпки и заграничную газировку.
— Мы выстояли… — прошептала она, и по её щеке скатилась слеза. — Сквозь такой мрак… мы всё равно остались Россией. Какая страшная, какая величественная история.
Она взяла перо и твердо написала в дневнике:
«Мир вокруг Максима кажется мне теперь не просто чудесным, но священным. Ибо он куплен такою ценою, о которой мы в нашем 1900-м и помыслить не смели. Я буду учить эту математику. Я буду чертить эти мосты. Я обязана быть достойной сего города, который не сдался смерти. А Карл… Карл хочет вернуть нас в то время, когда мы были слабы. Я не позволю ему этого».
В этот момент в замке повернулся ключ. Максим вошел, нагруженный пакетами. Он выглядел вымотанным, его глаза за стеклами очков покраснели от монитора, но когда он увидел Нину, его лицо невольно разгладилось.
Он подошел к столу и с грохотом вывалил содержимое одного из пакетов.
— Вот. Твоя... тебе. Продавщица в «Рив Гоше» посмотрела на меня как на маньяка, когда я попросил «что-нибудь для приличной девушки, но чтобы не как у коровы».
Нина посмотрела на гору золотистых и черных тюбиков. Она осторожно взяла одну из коробочек. На ней было начертано: «Водостойкий праймер The Face Glue Gripping Primer».
— Максим, неужто вы купили мне… припасы для настоящего театрального грима? — она удивленно округлила глаза. — Сие ведь то самое средство, коим пользуются артистки в императорских театрах, дабы скрыть следы усталости под светом рампы? Помилуйте, Максим, я ведь не собираюсь выступать на сцене!
— Ну извините, Нина Дмитриевна, что продали, то я вам купил — проворчал он, проходя к холодильнику и доставая холодную воду. — Разберешься. Как там история?
Нина посерьезнела. Она подошла к нему, припадая на ногу, и тихо коснулась его предплечья.
— История ужасна, Максим. Но наши люди… они были настоящими титанами. Спасибо, что открыли мне глаза. Теперь я знаю, за что мы сражаемся. Мы сражаемся за то, чтобы в этом городе больше никогда не наступила тьма. Максим замер. Он посмотрел на эту маленькую девочку в современном свитере, которая за один день повзрослела на целый век.
— Мы сражаемся за то, чтобы ты могла сдать свои экзамены, Нина.
Он еще не знал, что в этот самый момент на главном сервере «Сварог-Тех» Карл фон Клуге завершил компиляцию первого кода, который не был двоичным. Это был код, написанный на языке крови и эфира, и первый цифровой призрак уже начал свой поиск в сетях Петербурга.