Глава 18
Жизнь на 7-й линии Васильевского острова вошла в странный, лихорадочный ритм.
Утро Максима начиналось с горького кофе и попыток не смотреть в зеркало на свой новый костюм-тройку, который делал его похожим на преуспевающего могильщика. Утро Нины начиналось с тихого скрипа пера по бумаге и звуков подкаста об истории ХХ века, который она слушала с таким выражением лица, словно это был репортаж с собственной казни.
— Нина Дмитриевна, я ушел в «логово зверя», — Максим стоял в дверях, проверяя зарядку на умных часах. — Паспорт при тебе? Телефон заряжен? Кроме истории, не забывай про единый экзамен, юная леди
Нина подняла на него глаза. Она уже научилась пользоваться гигиенической помадой, и её губы мягко поблескивали, придавая лицу черты живой девушки, а не мраморной статуи.
— Всё при мне, братец. Я изволила изучить главу о «пятилетках» и… — она замялась, — признаться, я нахожу сие устройство общества в высшей степени экстравагантным. Всё общее? Всё для государства? Максим, неужто люди и впрямь верили, что можно построить рай, отменив частную собственность и… — она запнулась, — и Бога?
Максим горько усмехнулся, поправляя ремешок часов.
— Они верили, Нина. А потом вера кончилась, и остались только пустые полки в магазинах и танки на улицах. Не забивай голову, и помни что тебе ЕГЭ сдавать, там нужны даты, а не твоя рефлексия. Протоколы 1905 года, Манифест… учи факты.
— Факты без души — сие лишь сухие листья, Максим, — наставительно произнесла Нина, выпрямляя спину. — Но я буду прилежна. Опасайтесь Карла. Вчера, когда вы изволили почивать, я нашла в вашей «сети» упоминание о его компании. «Сварог-Тех»… Смею заметить, что название сие — языческое. Славянский бог огня. Батюшка всегда говорил, что те, кто прикрывается древними именами, ищут власти над стихиями, кои им не принадлежат.
— Карл ищет власти над рынком, Нина. Это пострашнее стихий. Всё, я ушел.
❊ ❊ ❊
Офис «Сварог-Тех» гудел, как гигантский цифровой улей. Максим прошел в свой новый кабинет CTO. Здесь не было привычного ему бардака из серверов и пустых коробок. Только стерильный минимализм. На его столе лежал отчет группы аналитиков. «Проект Симметрия. Фаза 1». Максим открыл папку. Графики, цифры, таблицы. На первый взгляд — обычный соцмониторинг. Но чем дольше он вчитывался, тем сильнее холодели пальцы.
Карл не просто собирал данные. Алгоритм «Сварога» анализировал микро-колебания внимания пользователей. Как долго человек смотрит на рекламу? В какой момент расширяются его зрачки? Какие слова вызывают подсознательный страх?
— Вы нашли слабое место, Максим? — раздался тихий голос от двери.
Максим вздрогнул. Карл фон Клуге стоял в проеме, опираясь на свою черную трость. В ярком свете офисных ламп его слепые глаза казались жемчужными.
— Это не анализ данных, Карл, — Максим развернул монитор к нему. — Это подготовка к массовому внушению. Зачем вам это? Вы и так контролируете половину рынка недвижимости и IT в Питере.
Фон Клуге медленно прошел в кабинет. Его трость сухо стучала по дорогому покрытию: тук-тук, тук-тук.
— Рынок — это мелочи, Максим. Пыль на сапогах истории. Я хочу создать идеальную иерархию. В 1900-м году нам мешала плоть. Революционеры, бомбисты, хаос толпы… Сейчас плоть не имеет значения. Человек — это его смартфон. Его профиль. Его внимание. Если я смогу управлять вниманием миллиона петербуржцев одновременно, я смогу… — он сделал паузу, — я смогу заставить этот город вспомнить.
— Вспомнить что?
— Своё истинное величие. Свои корни. Своё подчинение.
Максим почувствовал, как в затылке начинает пульсировать тупая боль. Оккультный код Карла был вшит прямо в шрифты корпоративного портала. Каждое слово на экране подсознательно «давило» на волю.
— Я приступаю к отладке ядра, — буркнул Максим, отворачиваясь к монитору. — Мне нужно время.
— Время — это единственное, чего у вас в избытке, Максим. У нас обоих.
❊ ❊ ❊
Пока Максим сражался с цифровыми демонами в офисе, Нина Вересова совершала свой собственный подвиг.
Она сидела на кухне, перед ней лежала открытая палетка теней и та самая «профессиональная мазилка», которую Максим купил по ошибке. Нина внимательно смотрела видео-урок на YouTube «Макияж для школы без макияжа».
Для неё это было сродни алхимии. Она осторожно макнула кисть в розовый порошок.
— Помилуйте… — прошептала она своему отражению в маленьком зеркальце. — Ежели я нанесу сие на скулы, не сочтут ли меня девицей легкого поведения? Maman говорила, что румяна — удел кокоток и актрисок…
Но любопытство победило. Она нанесла тонкий слой, затем аккуратно коснулась ресниц тушью.
— Страшно… ужасно страшно выглядеть вульгарно, — бормотала она, — но в этом веке все так ярко… Я словно бледная тень в цветном саду.
Закончив, она посмотрела на себя. Из зеркала на неё глядела современная девушка. Хрупкая, с огромными глазами, подчеркнутыми темной дымкой, и едва заметным румянцем. Она выглядела живой. Хоть макияж и был сделан с огрехами.
Нина удовлетворенно кивнула и вернулась к учебнику истории. Сегодня была тема «Великая Отечественная война. Блокада Ленинграда».
Спустя час она уже не думала о румянах. Она читала воспоминания блокадников. О «Ленинградской симфонии» Шостаковича, которую играли истощенные музыканты в промерзшем зале Филармонии. О том, как люди умирали в очередях за хлебом, но продолжали беречь книги в Публичной библиотеке. Нина закрыла лицо руками. Её плечи мелко дрожали.
— Максим… — прошептала она в пустоту квартиры. — Как же вы вынесли это? Как же город не превратился в пепел от такого горя?
Она встала, подошла к окну. Внизу, по 7-й линии, неслись машины, светились вывески аптек и пекарен. Смеялись прохожие. И Нина вдруг поняла, что этот шум, эта суета, эта дурацкая яркая реклама — всё это и есть памятник тем, кто не сдался. Каждый съеденный ею в этом веке эклер, каждая включенная лампочка — это победа над той тьмой, о которой она читала.
Она взяла перо и написала в дневнике:
«Я изволила плакать сегодня над судьбой Ленинграда. Стыдно признаться, но моя собственная драма — побег от батюшки и замужества — кажется теперь ничтожной крупицей в море страданий моего народа. Но я поняла одно: я не имею права на уныние. Если те люди находили силы играть музыку в голодном городе, я обязана найти силы сдать эти невыносимые экзамены и стать архитектором. Я буду строить этот город дальше. Я буду его частью».
В этот момент её взгляд упал на экран планшета.
Пришло уведомление. Одно из тех, что Максим настроил для «безопасности».
На карте города синяя точка Максима… исчезла.
Просто пропала. Словно телефон был выключен или уничтожен.
Нина похолодела. Она коснулась экрана умных часов на своем запястье, открыла приложение "Рация".
— Максим? Максим, вы слышите меня? — прошептала она в микрофон, как он учил.
Тишина. Только мерное тиканье старинных настенных часов, которые хозяева квартиры оставили в коридоре.
И вдруг… из динамика часов раздался звук.
Это не был голос Максима. Это был звук хрипящего граммофона. Музыка. Старый, надтреснутый вальс «На сопках Манчжурии». Музыка из её 1900 года.
А затем в коридоре квартиры, там, где было темно, раздался отчетливый звук удара трости о паркет. Тук-тук.
Нина замерла, не смея обернуться.
— Братец? — позвала она, и голос её сорвался на писк. — Максим, сие не смешно! Перестаньте меня пугать, умоляю вас!
Но из темноты коридора донесся голос. Скрипучий, сухой, бесконечно вежливый.
— Ваш «братец» немного занят, Нина Дмитриевна. У него возникли… технические неполадки с волей.
Из тени вышел человек. Не Карл фон Клуге. Это был высокий мужчина в форме городового. Той самой, что Нина видела у коворкинга. Его лицо было серым, неподвижным, словно вылепленным из пыли.
— Пройдемте со мной, барышня, — сказал Городовой. — Вас ожидают на ужин. В «Сварог-Техе».
Нина медленно встала. Её рука потянулась к столу, нащупывая тяжелую алюминиевую трость.
— Я никуда с вами не пойду, — сказала она. Её голос больше не дрожал. В нём зазвучала та самая сталь блокадного Ленинграда, о которой она только что читала. — Уходите прочь, видение! В этом веке у вас нет власти!
— У нас есть власть везде, где люди забывают своё имя, — ответил Городовой и сделал шаг вперед.
В ту же секунду в умных часах Нина услышала голос:
— Нина! — раздался искаженный, захлебывающийся голос Максима. — Спокойно смотри в правой руке у него… синий кристалл, разбей кристалл!
Нина не стала спрашивать «как». Она просто размахнулась своей тяжелой медицинской тростью и со всей силы обрушила её на руку Городового, в которой тот сжимал старинный, пульсирующий синим светом как будто фонарь.
Раздался звон разбитого стекла и рев раненого зверя. Тьма в коридоре взорвалась искрами.
Нина стояла одна на кухне, тяжело дыша. Городовой исчез. Но на экране её часов всё еще играл старый вальс.
Карл фон Клуге начал охоту. И он больше не собирался играть в прятки.