Глава 2
Тьма на кухне была абсолютной.
Только там, где секунду назад висело призрачное лицо разгневанного мужчины в сюртуке, в воздухе таял едва уловимый запах озона.
Максим тяжело выдохнул. В кармане домашних штанов нащупал смартфон, вытащил, смахнул иконку фонарика. Резкий, холодный луч разрезал темноту, выхватив из мрака Нину.
Она стояла, вжавшись лопатками в дверной косяк. Глаза — огромные, тёмные — неотрывно смотрели на светящийся телефон в его руке.
— Помилуйте, — шёпотом произнесла она, и голос её дрогнул, несмотря на все усилия. — Это... тоже магия? Почему оно светит без пламени и не обжигает вам пальцы?
— Это светодиод. Вспышка, — машинально ответил Максим. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Пробки выбило. Защитная автоматика сработала на скачок напряжения, когда ваш... папенька?
— Папенька, — эхом подтвердила Нина. Она с трудом оторвала взгляд от телефона и посмотрела на пудреницу, валяющуюся на кафеле. Поднимать её она явно не спешила. — Дмитрий Николаевич Вересов. Смею ли я спросить... он был здесь? Или это оптическая иллюзия, вроде тех, что показывают в синематографе?
— Это была проекция. Голограмма. Магический видеозвонок, мать его, — Максим потёр лицо свободной рукой. Сон как рукой сняло. — Постойте здесь. Ничего не трогайте. Я включу свет.
Он вышел в коридор, подсвечивая себе путь. Щёлкнул тумблером в щитке. Квартира снова наполнилась гудением холодильника, а на кухне загорелась лампа.
Когда Максим вернулся, Нина уже сидела на табуретке. Спина идеально прямая, руки сложены на коленях, пудреница спрятана куда-то в недра платья. Только неестественная бледность выдавала то, что барышня Вересова близка к обмороку.
Максим сел напротив. Посмотрел на свой старый КПК, который притащил из гостиной. Экран был мёртв.
И вдруг его накрыло. Не страхом. Не удивлением. А глухим, жгучим раздражением.
Значит, форумные сумасшедшие не врали. Ритуал работает. Квантовая нелокальность, магия, порталы — всё это существует на самом деле! Прямо сейчас, в эту самую секунду, где-то есть миры, где люди начинают новую жизнь. И он, Максим Ерохин, тридцати восьми лет от роду, всё сделал правильно. Он заслужил свой билет отсюда.
А вместо этого система выдала ему сбой.
— Вы чем-то чрезвычайно раздосадованы, — тихо заметила Нина, внимательно изучая его лицо. — У вас такой вид, Максим, будто вас жестоко обманули в лучших ожиданиях.
— Вы даже не представляете, насколько, — вырвалось у него. Он откинулся на спинку стула. — Я полгода читал форумы. Высчитывал лунные фазы. Я хотел уйти. Понимаете? Туда, где всё по-другому. Где я не буду просыпаться каждое утро с мыслью, что впереди ещё двадцать лет выплаты ипотеки за квартиру, в которой я живу один! Я должен был оказаться в другом мире.
Он осёкся, поняв, что повысил голос на девчонку, которая вообще ни в чём не виновата.
Нина слушала его очень внимательно. Её лоб чуть наморщился.
— Если я правильно извлекла смысл из вашей речи, — произнесла она рассудительно, — вы желали обрести иное поприще. Начать жизнь заново. А вместо этого...
— А вместо этого ко мне в кухню упала гимназистка из девятнадцатого века, за которой гоняется её голографический папаша, — закончил Максим, тяжело вздохнув. — И магия-то, получается, реальна. Просто мне не досталась.
Нина опустила глаза. В её позе появилось что-то виноватое, но одновременно с этим упрямое.
— Я приношу свои глубочайшие извинения за то, что расстроила ваши планы, — сказала она с идеальной светской учтивостью, за которой пряталась горечь. — Уверяю вас, я сама испытываю ужасную досаду. Я ведь вовсе не собиралась... во времени перемещаться. Мне казалось, сия вещица, — она коснулась кармана, — перенесёт меня в Швейцарию. Или, на худой конец, в Париж. Туда, где женщины имеют право слушать университетские лекции. А не туда, где на потолке горят квадраты, а из стеклянных пластинок бьёт свет.
Они помолчали. Два человека, чьи мечты о побеге столкнулись лбами в спальном районе Петербурга.
— Ладно, — Максим рывком встал. В животе заурчало — стресс требовал калорий. — Раз уж мы оба тут застряли... Значит так, Нина Дмитриевна. У нас тут двадцать первый век. Прислуги нет. Я вам не дворецкий, и прислуживать не умею. У нас тут самообслуживание. Будем учиться.
Он подошёл к высокому белому шкафу в углу кухни и взялся за ручку.
— Это холодильник, — сказал он суховато. — Смотрите внимательно.
Он потянул дверцу. Внутри зажёгся мягкий свет, осветив полки с колбасой, сыром, яйцами и банками. Из нутра шкафа пахнуло прохладой.
Нина привстала. Осторожно, словно подходя к дикому зверю, приблизилась, заглядывая внутрь.
— Поразительно, — прошептала она, забыв о манерах. — Это... ледник? Но где же лёд? И почему внутри сухо? И свет... он загорается сам, стоит лишь отворить дверцу?
— Там датчик, — Максим достал нарезку сыра и батон. — Еда хранится здесь. Захотели есть — открыли, взяли, закрыли. Обязательно плотно закрыли, иначе он начнёт противно пищать. Понятно?
— Я нахожу сие приспособление в высшей степени гениальным, — совершенно искренне ответила Нина, благоговейно глядя на палку салями.
— Теперь чай, — Максим подошёл к столешнице. — Это электрический чайник. Самовар без углей.
Он снял чайник с базы, поднёс к раковине. Повернул хромированный рычаг смесителя. Ударила струя воды.
Нина вздрогнула и отступила на шаг.
— Вода из стены? Прямо в комнате? — её голос дрожал от смеси восторга и ужаса. — Без водовоза?
— Ага. Горячая и холодная. — Максим набрал воды, поставил чайник на базу и нажал кнопку. Щёлкнуло, загорелась синяя подсветка, и вода почти сразу начала шуметь. — Наливаете воду. Нажимаете кнопку. Ждёте, пока сам щёлкнет и выключится. Всё.
Он достал из шкафчика картонную коробку с дешёвым чаем в пакетиках и бросил на стол.
— Чай вот.
Нина подошла к столу. Осторожно, двумя пальцами достала бумажный конвертик. Повертела в руках.
— Смею заметить... — она деликатно кашлянула. — Это похоже на пыль, зашитую в папиросную бумагу.
— Это и есть пыль, — честно признался Максим, нарезая хлеб. — Зато быстро. Кидаете в кружку, заливаете кипятком.
Нина кивнула. Лицо её было предельно сосредоточенным. Она явно укладывала в голове новую картину мира, где механизмы заменяли штат прислуги, а чай выглядел как оскорбление традиций.
Максим небрежно соорудил бутерброд с сыром. Подумал, вздохнул и сделал второй. Пододвинул ей.
— Ешьте. Вы бледная как смерть.
Нина не стала ломаться. Она грациозно опустилась на табуретку. Посмотрела на бутерброд — кусок магазинного батона с квадратным ломтиком плавленого сыра в пленке (пленку Максим, к счастью, снял).
Она откусила. Замерла. Тщательно прожевала.
— Необычный вкус, — дипломатично произнесла она. — Чрезвычайно... острый и солёный. У нас такой подают разве что в ресторанах, и то иной консистенции. А хлеб удивительно мягкий, но словно бы... пустой?
— Это химия, Нина Дмитриевна. Усилители вкуса, разрыхлители, — Максим отхлебнул свой пакетированный чай. — Привыкайте.
— Я буду стараться, — серьёзно ответила она. — Максим... Я безмерно вам благодарна. Вы вправе гневаться на меня за то, что я нарушила ваш ритуал. Но я покорнейше прошу вас не выдавать меня папеньке. Если он сумеет открыть этот ваш... портал снова.
Она посмотрела на него так, что у Максима внутри что-то сжалось. В этом взгляде не было кокетства. Был страх загнанного в угол человека.
— Он так сильно вас тиранит? — спросил Максим, забыв про свой холодный тон.
Нина аккуратно положила недоеденный бутерброд на стол. Выпрямила спину, словно аршин проглотила.
— Мой батюшка — человек крутого нрава. Он считает, что единственное предназначение девицы — составить выгодную партию. На прошлой неделе он объявил, что выдаёт меня за статского советника фон Клуге.
— И что не так с этим фон Клуге?
— Ему пятьдесят два года, — ровным, безжизненным голосом ответила девятнадцатилетняя Нина. — Он страдает подагрой, пахнет камфорой и полагает, что чтение книг портит женский цвет лица. Батюшка запер меня в комнате до дня венчания. А пудреница... она принадлежала моей бабке. В семье шептались, что она с секретом. Я нашла в старых бумагах слова. Дождалась ночи... и вот.
Она обхватила чашку обеими руками. Тонкие пальцы побелели.
— Я не вернусь к нему, Максим. Я лучше брошусь в Неву. Участь замужней дамы без права на собственные суждения — это не жизнь. Это склеп.
Максим смотрел на неё, чувствуя, как его эгоистичное раздражение окончательно испаряется. Он хотел поиграть в героя в выдуманном мире. А перед ним сидела девчонка, которая совершила реальный подвиг — шагнула в неизвестность, чтобы спасти свою свободу.
— В Неву не надо, — хрипло сказал он. — Вода холодная, и экология ни к чёрту. Выкрутимся.
В этот момент за окном начало светать. Петербургское небо наливалось серым, промозглым рассветом. На часах микроволновки светилось 04:15.
— Ладно. Спать пора. Пойдёмте, я постелю вам в спальне, сам лягу тут, на диване...
Он не договорил.
На столе раздался сухой, трескучий звук. Как будто внутри пластикового корпуса лопнула пружина.
Максим опустил взгляд.
Его старый, мёртвый КПК, у которого батарея сдохла ещё в 2012 году, вдруг включился.
Но вместо привычной заставки Windows Mobile, потрескавшийся экран залило тусклым, болезненно-жёлтым светом — цветом старой бумаги. Динамик аппарата издал тихое шипение, похожее на шорох фонографа.
Нина затаила дыхание.
На экране не было никаких современных интерфейсов. Там просто открылся пустой текстовый файл. И прямо на глазах Максима, буква за буквой, словно их печатала невидимая рука, начали появляться слова.
Шрифт был странным. С «ятями» и твёрдыми знаками на концах слов.
«Милостивый государь, — быстро печаталось на экране старого гаджета. — Я не знаю, въ какой дьявольской машинеріи вы прячете мою дочь. Но пудреница связана съ вашимъ зеркаломъ. Ежели вы не вернете Нину до заката, я клянусь честью, я приду за ней самъ. И Богъ вамъ судья. Д.Н. Вересовъ».
Максим смотрел на старорежимные буквы, светящиеся на цифровом экране его юности.
По спине пробежал очень холодный, совершенно не книжный холодок.
Магия действительно существовала. И она только что прислала ему угрозу убийством из 1900 года.