Глава 20
Субботний вечер в Петербурге выдался на редкость тихим. Снег еще не выпал, но влажный холод с Невы уже пропитывал камни Васильевского острова, заставляя прохожих прятать лица в шарфы.
В квартире на 7-й линии Максим стоял посреди гостиной, глядя, как Нина наносит последние штрихи своего «военного камуфляжа».
Она надела присланное Карлом черное бархатное платье. Оно облегало её фигуру, как вторая кожа, подчеркивая болезненную хрупкость, которая в свете современных ламп казалась изяществом высшей пробы. Глухой воротник-стойка, расшитый жемчугом, заставлял её держать голову так высоко, словно над ней невидимым нимбом сияла корона Российской Империи.
— Максим, — произнесла она, застегивая на запястье браслет умных часов, который теперь диковинно контрастировал с кружевным манжетом. — Вы изволите хмуриться так, словно мы отправляемся не на раут, а на эшафот. Сие в высшей степени пагубно для нашего предприятия.
— На эшафоте хотя бы кормят бесплатно, — буркнул Максим, поправляя запонки. — Нина, ты понимаешь, куда мы идем? «Сварог-Тех» — это серверная ферма, которая жрет эмоции людей, IT-монстр. Карл выставит против нас всё: инфразвук, визуальные паттерны, психологическое давление. Это не бал, это стресс-тест системы. И мы в нём — баги, которые он хочет пофиксить.
Нина подошла к нему, припадая на ногу (ушиб всё еще давал о себе знать, но она мужественно игнорировала хромоту). Она аккуратно поправила его лацкан.
— Вы всё измеряете своими «битами» и «скриптами», братец. Помилуйте, но Карл — человек из моего времени. Он может владеть миллиардами ваших нынешних ассигнаций, но его душа осталась там, в тысяча девятисотом. Он ростовщик. А ростовщики ужасно боятся одной вещи.
— Какой? Налоговой?
— Презрения, — твердо ответила Нина. — Истинного, холодного презрения человека, которого нельзя купить. Вы научили меня «гуглить», Максим. И я узнала, что вальс «На сопках Манчжурии» был написан после позорного поражения в войне, которой в моем времени еще не случилось. Я узнала про Екатеринбург и дом инженера Ипатьева… Моё сердце страшно болело всю ночь. Но знаете, какой вывод я сделала?
— Просвети меня.
— Власть, построенная на страхе и цифрах, — сие есть колосс на глиняных ногах. Карл хочет, чтобы мы играли по его правилам. Но он забыл, что я окончила курс гимназии с золотой медалью. Я знаю язык вееров, Максим. Я знаю, как одним движением брови уничтожить репутацию господина в глазах света. А в вашем веке «свет» — это те самые инвесторы и камеры, о коих вы поминутно упоминаете.
Максим криво усмехнулся. Мета-ирония ситуации заключалась в том, что он, прожженный миллениал, сейчас брал уроки «социального хакинга» у девятнадцатилетней девчонки, которая формально родилась при Александре III.
— Ладно, — сказал он, доставая из кармана крошечный черный девайс, похожий на флешку. — Это мой вклад в «этикет». Магнитный эмулятор. Если я смогу подойти к главному терминалу в банкетном зале на расстояние пары метров, я запущу в «Симметрию» вирус непредсказуемости. Он просто начнет выдавать случайные данные. Вся идеальная иерархия Карла превратится в кашу.
— Хаос, — кивнула Нина. — Отрадно слышать. В хаосе ростовщики теряют самообладание.
* * *
Черный «Aurus» бесшумно скользил по набережным. Нина смотрела в окно на огни города. Она видела рекламные щиты, светящиеся вывески и спешащих людей.
— Максим, — тихо позвала она. — Смею ли я спросить… Отчего в вашем веке люди так страшно спешат? Даже когда они изволят гулять, их взоры прикованы к этим смартфонам — светящимся дощечкам. Неужто мир и город стал настолько неинтересен в своем подлинном виде?
— Мы просто боимся остаться наедине со своими мыслями, Нина. В дощечках — суррогат жизни. Там всегда кто-то прав, кто-то виноват, и всегда есть свежий «контент». Это как наркоз. Думаю Карл просто решил сделать этот наркоз официальным законом.
— Ужасно, — вздохнула она. — Страшно подумать, что сталось бы с Пушкиным или Достоевским, имей они подобные аппараты. Написали бы они хоть строчку, или же растратили свой гений на споры с незнакомцами в «комментариях»?
Максим не нашелся, что ответить. Эта девочка порой била не в бровь, а в глаз своей прямолинейной логикой девятнадцатого века.
* * *
Здание «Сварог-Теха» сияло холодным неоном. У входа толпились репортеры и люди в дорогих костюмах. Максим и Нина вышли из машины.
Когда Нина скинула на руки швейцару свой бежевый тренч, оставшись в черном бархате, вокруг на мгновение стало тише. Современные дамы в «голых» платьях и ультрамодных нарядах от кутюр вдруг почувствовали себя… суетливыми.
Нина шла, едва касаясь пальцами локтя Максима. Её спина была эталоном гордости. Она не смотрела по сторонам, она позволяла на себя смотреть.
— Максим, извольте выпрямиться, — прошептала она, не меняя выражения лица. — Вы горбитесь так, словно несете на плечах мешок с овсом. Вы — соратник Нины Вересовой. Извольте соответствовать.
Максим невольно расправил плечи. Черт возьми, она была права. Социальное давление — это тоже код. И Нина сейчас переписывала его под себя.
Они вошли в огромный зал на верхнем этаже. Стеклянный потолок открывал вид на звезды и подсвеченный шпиль телебашни. Вдоль стен стояли столы с закусками, которые Нина назвала бы «микроскопическими», а Максим — «кейтерингом уровня люкс».
В центре зала, у камина, который горел без дров (электрическая имитация), стоял Карл фон Клуге.
Он заметил их сразу. Он медленно двинулся навстречу, его трость сухо отбивала ритм по зеркальному полу: тук-тук, тук-тук.
— Нина Дмитриевна, — голос Карла был похож на шелест сухого пергамента. Он склонился над её рукой, едва коснувшись её губами. — Вы выглядите… аутентично. Словно Петербург не менялся последние сто лет.
Нина сделала безупречный, едва заметный реверанс — ровно на столько дюймов, сколько позволяло достоинство свободной девушки перед лицом сомнительного господина.
— Вы тоже не изменились, Карл Генрихович, — ответила она голосом, в котором звенел лед зимней Мойки. — Всё так же пытаетесь окружить себя вещами, кои вам не принадлежат. Имитация огня в камине, имитация жизни в ваших «алгоритмах»… Неужто в вашем Лимбе было так тоскливо, что вы решили превратить в него и наш Петербург?
Карл замер. Его слепые глаза сузились.
— Петербург всегда был городом теней, Нина. Я лишь даю теням четкий контур. Максим, — он повернулся к Ерохину. — Вижу, вы надели галстук. Отрадно. Надеюсь, вы подготовили ядро «Симметрии» к запуску? Через час мы активируем протокол по всему городу. Инвесторы ждут чуда.
Максим почувствовал, как флешка-эмулятор в его кармане нагревается — или это ему просто казалось?
— Я подготовил кое-что получше, Карл, — Максим ухмыльнулся своей самой циничной улыбкой. — Я подготовил «человеческий фактор». Ты ведь знаешь, что это такое? Это когда система падает, потому что кто-то просто пролил кофе на сервер или… влюбился не в того человека.
Карл рассмеялся — сухим, безрадостным смехом.
— В любви нет кода, Максим. Это химическая ошибка. Я её устранил.
Он отошел к группе инвесторов. Максим проводил его взглядом и тихо шепнул Нине:
— Он подключен к сети напрямую. У него в трости, скорее всего, передатчик. Мне нужно подобраться к стойке управления вон там, за подиумом.
— Идите, братец, — Нина взяла с подноса бокал с прозрачной минеральной водой. — Я отвлеку нашего «ростовщика». Я напомню ему о долгах, кои нельзя выплатить деньгами.
Она направилась к Карлу, плавно лавируя между гостями. Максим видел, как люди расступались перед ней. Её походка создавала вокруг атмосферу тысяча девятисотого года: тяжелую, как бархат, и острую, как дуэльный пистолет.
Максим нырнул в тень за колоннами, пробираясь к техническому отсеку. Его сердце колотилось. Он понимал: если они проиграют сейчас, Петербург проснется в мире, где «Симметрия» будет решать, кому жить, а кому существовать.
В этот момент в зале заиграла музыка.Это не был современный бит. Это был «Вальс-фантазия» Глинки. Стремительный, тревожный, летящий.
Карл обернулся к Нине, протягивая руку:— Позвольте пригласить вас, Нина Дмитриевна? Вспомним наш несостоявшийся бал?
Нина посмотрела на его руку, затем — в его пустые глаза.
— Извольте, Карл Генрихович. Но помните: в вальсе ведет тот, кто чувствует ритм сердца. А ваше сердце… оно ведь замолчало еще в прошлом веке.
Они закружились в центре зала. Максим увидел, как на экранах вдоль стен, где до этого бежали цифры «Симметрии», вдруг начали появляться странные помехи.
Вирус непредсказуемости начал свою работу.