Глава 3
Солнце над Петербургом так и не появилось — небо над Коломенской улицей затянула привычная матовая серость. Но даже этот тусклый утренний свет резал Нине глаза.
Она стояла у окна в гостиной, закутавшись в слишком большой для неё мужской плащ (Максим выдал ей свой старый бежевый тренч, чтобы прикрыть «этот ваш театральный реквизит»), и смотрела вниз, на улицу.
То, что она видела, сводило с ума.
Дома казались знакомыми — тот же петербургский камень, та же геометрия дворов. Но всё остальное было чудовищно, немыслимо иным.
Улица была пугающе гладкой. Ни булыжников, ни торцов. И она пахла. Даже сквозь закрытое стекло Нина чувствовала этот запах — резкий, химический, с кисловатым привкусом гари. Никакого навоза. Никакого дегтя. Никакого дыма от печных труб.
А потом по этой гладкой серой реке пронеслись они.
Экипажи без лошадей. Гладкие, блестящие, похожие на гигантских металлических жуков. Они двигались с беспрецедентной, пугающей скоростью, издавая ровное, угрожающее урчание.
Нина вцепилась пальцами в подоконник так, что побелели костяшки.
— Готовы? — раздался за спиной голос Максима.
Он стоял в коридоре, одетый в короткую куртку и те самые грубые синие штаны, которые, кажется, в этом безумном веке носили все. В руках он вертел ключи. Старый КПК, на котором вчера высветилось проклятие её отца, был выключен и спрятан в дальний ящик стола — Максим решил, что «проблемы надо решать по мере их поступления». Первой проблемой была одежда.
— Я полагаю, что да, — Нина глубоко вдохнула, расправляя плечи. — Мы отправляемся в... лавку?
— В торговый центр. «Галерея». Тут недалеко, минут пятнадцать пешком. Нам на Лиговский. Идёмте. И Нина...
Он замялся, подбирая слова.
— На улице не пугайтесь. Люди тут... разные. И машины ездят быстро. Держитесь рядом.
Нина кивнула. Спина — струна. Подбородок вздёрнут. Только она знала, чего ей стоило переступить порог квартиры и шагнуть в гулкое чрево подъезда.
Когда они вышли из дома номер 31 на Коломенскую, Нину оглушило.
Звуки навалились со всех сторон — шипение шин по асфальту, гудение невидимых механизмов в стенах домов, далекий, непрекращающийся рокот большого города. Мимо, едва не задев её плечо, промчался молодой человек на доске с колесиками, которая ехала сама по себе. Человек смотрел не на дорогу, а в светящийся прямоугольник телефона.
Нина инстинктивно отшатнулась и, забыв о правилах приличия, ухватилась обеими руками за рукав Максима.
— Помилуйте, — выдохнула она, глядя вслед юноше. — Он же мог разбиться насмерть! И отчего он так одет? Где его сюртук?
— Это самокатчик. Сюртуки отменили лет сто назад, — спокойно ответил Максим, не пытаясь высвободить руку. Он замедлил шаг, подстраиваясь под её неуверенную походку. — Дышите ровно. Смотрите на дома, они старые, привычные.
Но Нина не могла смотреть на дома. Она смотрела на женщин.
Они шли по тротуару быстрым, почти мужским шагом. Никаких корсетов. Никаких шляпок. Их волосы были распущены, а ноги... Боже милостивый, их ноги были обтянуты узкими брюками! Некоторые барышни шли с открытыми лодыжками, совершенно не стесняясь прохожих. Нина густо покраснела и опустила глаза.
— Максим, — прошептала она, сгорая от стыда. — Неужто в вашем времени... совершенно упразднено понятие женской скромности? Извольте видеть, вон та дама... она же почти раздета!
Максим проследил за её взглядом. Дама была в обычных спортивных легинсах и худи.
— Нина Дмитриевна. У нас скромность определяется не слоями юбок, а тем, что в голове. Зато эти дамы могут пойти в университет, открыть свой бизнес или стать хирургами. Согласитесь, неплохой обмен на открытые лодыжки.
Нина замерла на секунду. Обдумала это.
Её хватка на его рукаве чуть ослабла.
— Вы излагаете на редкость логично, — признала она. — Я... я буду привыкать.
Они дошли до пересечения с Лиговским проспектом, и здесь Нина остановилась окончательно.
Проспект был огромен. Широкая река ревущего металла, над которой возвышались столбы с горящими цветными огнями. Красный. Жёлтый. Зелёный. Толпа людей покорно стояла на краю тротуара, дожидаясь, пока загорится зелёный человечек, и только тогда двинулась через дорогу.
— Механический городовой, — завороженно прошептала Нина, глядя на светофор. — Фантасмагория...
Когда они подошли к площади Восстания, Нина увидела «Галерею». Огромное, подавляющее своей массивностью здание из стекла и камня. Максим подвёл её к стеклянным дверям. Нина приготовилась тянуть тяжёлую ручку, но двери вдруг бесшумно и плавно разъехались в стороны сами, стоило им приблизиться.
Она ахнула, отскочив назад.
— Они... они читают наши намерения?! — в ужасе спросила она.
— Датчик движения, — Максим мягко подтолкнул её в спину. — Инфракрасный луч. Идём, не бойтесь. Они не кусаются.
Внутри торгового центра был день. Искусственный, яркий, слепящий день. Белый свет заливал бесконечные глянцевые коридоры. Нина запрокинула голову. Несколько этажей, уходящих вверх, стеклянные перила, и — самое страшное — лестницы, которые ползли вверх сами по себе, увозя на себе сотни людей.
Она почувствовала головокружение. Запах дорогого парфюма, кофе, сладкой выпечки и свежего пластика смешался в плотный ком.
— Держитесь, гимназистка, — голос Максима прозвучал над самым ухом. Уверенный, спокойный, взрослый голос. — Сейчас пойдём пить чай и обедать, но сначала давайте купим вам одежду для повседневности.
Они зашли в светлый просторный магазин. Нина ходила между рядами вешалок, как по минному полю. По настоянию Максима она выбрала самые простые, «базовые» вещи: тёмно-синие джинсы из плотной ткани (на ощупь они казались грубыми, как парусина, но Максим заверил, что это «классика»), мягкую белую водолазку с высоким горлом («сие хотя бы пристойно закрывает шею») и тёплый вязаный кардиган.
Она переоделась в крошечной кабинке, содрогаясь от того, как непривычно легко стало телу без тяжести шерстяной юбки и нижней сорочки. Глядя на себя в зеркало, она видела чужую, современную девушку. Только осанка осталась прежней — прямая, как струна. Потом она переоделась обратно, решила что нужно привыкнуть к такой одежде дома, где никто не видит. А пока она взяла с собой
Они подошли к кассе.
Девушка-кассир с ярко-розовыми ногтями и уставшим взглядом механически пропикала сканером ярлычки. Нина стояла чуть позади Максима.
— Двенадцать тысяч четыреста рублей, — монотонно произнесла кассир. — Карта, по QR-коду, наличные?
Максим привычным жестом достал из кармана телефон.
И тут Нина шагнула вперёд.
Щёки её вспыхнули — ярко, маково. Дыхание перехватило.
— Покорнейше прошу простить, — голос её задрожал, звонким эхом отразившись от пластиковой стойки кассы. — Максим... Я не могу позволить сего действия.
Кассирша перестала жевать жвачку и с недоумением посмотрела на странную пару.
Максим обернулся.
— Какого действия? Нина, всё нормально, это просто вещи, чтобы ты по улице могла ходить, не собирая взгляды.
— Это вещи, — перебила она, глядя ему прямо в глаза. Паника в её взгляде смешивалась с отчаянной, гранитной гордостью, вбитой десятилетиями воспитания. — И стоят они, судя по всему, немало. Я бесконечно признательна вам за приют, но у нас... в моем времени... мужчина оплачивает туалеты барышни лишь в трёх случаях.
Она перевела дыхание, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, беспомощные слёзы.
— Если она его кровная родственница. Если она его законная невеста. Или если она его жена. Иные варианты предполагают... — она сглотнула, не решаясь произнести слово «содержанка» при посторонних, — предполагают такое положение женщины, на которое я согласиться не могу. Даже оказавшись в чужом веке. У меня есть серебро! Пудреница прабабки. Быть может, в здешних ломбардах...
Она начала судорожно нашаривать в кармане платья тяжелый серебряный кругляш.
Максим смотрел на неё.
Ему было тридцать восемь. Последние годы он жил в мире, где все за всё платили пополам, где любые отношения воспринимались как транзакция, а искренность считалась признаком слабости. Он так привык к цинизму, к бесконечной усталости от того, что никому ни до кого нет дела, что эта её тихая, архаичная, отчаянная гордость вдруг ударила его под дых.
Она стояла посреди сияющего равнодушного торгового центра. Маленькая, испуганная до смерти девчонка, потерявшая всё — семью, эпоху, будущее, — но готовая отдать последнюю волшебную вещь, связывающую её с домом, только бы сохранить честь.
Максим мягко, но твёрдо накрыл её дрожащую руку своей, останавливая.
— Нина, — сказал он. Голос его прозвучал неожиданно хрипло. Он откашлялся, глядя в её огромные, влажные от напряжения глаза. Тихонько сказал, чтобы слышала только она — Курс рубля сильно отличается от того что было у вас. и 12000 рублей у нас совсем не тоже самое что у вас. И никаких ломбардов.
— Но правила чести... — всхлипнула она.
— Я знаю правила, — просто сказал он. И вдруг слова пришли сами. Не из дурацких книжек про попаданцев. Откуда-то изнутри, из того самого места, которое, как он думал, давно атрофировалось. — Давай так. Раз мы попали в такую переплетку, считай, что ты моя младшая сестра. Старший брат покупает сестре нормальную одежду перед тем, как она пойдет в университет. Это не нарушает этикет?
Нина замерла. Её губы чуть дрогнули.
— Сестра? — переспросила она шёпотом. — Но мы... мы даже не одной крови. У нас нет общих родителей. Вы мне совершенно чужой человек.
Максим усмехнулся. Очень тепло, без своей привычной усталой иронии.
— Почему нет? Мать у нас с тобой одна.
Нина непонимающе нахмурилась.
— Какая же?
— Матушка Россия, — просто, без малейшего пафоса ответил Максим. — И язык у нас один, и город один. Просто я родился попозже, и знаю, как тут турникеты в метро работают. А так — мы свои.
Сказал — и внутренне сжался. Ему, современному прожженному айтишнику, эта фраза могла бы показаться нелепой.
Но Нина не посмотрела на него с насмешкой.
Вся её напускная строгость, весь её мысленный корсет вдруг треснул. Она моргнула — один раз, другой. И Максим увидел, как по её щеке, нарушая все правила приличия публичных мест, быстро покатилась прозрачная, абсолютно искренняя слеза.
Она поспешно отвернулась, утирая лицо тыльной стороной ладони, шмыгнула носом — совсем по-детски — и тихо, чтобы не услышала кассирша, ответила:
— Благодарю вас... братец.
— QR-кодом плиз, — глухо сказал Максим кассирше, наводя камеру телефона на терминал.
Он забрал пакеты, и они пошли к выходу из магазина. Нина шла рядом, всё ещё немного шмыгая носом, но теперь её шаги были твёрже. Она больше не хваталась за его рукав от страха, она просто шла рядом, как человек, который нашёл опору.
Они подошли к эскалатору, чтобы спуститься на первый этаж.
— Вставайте на ступеньку и держитесь за чёрную ленту перил, — привычно скомандовал Максим.
Нина послушно занесла ногу над ползущими вниз металлическими ступенями.
И в этот момент в кармане раздался резкий, леденящий душу щелчок. Пудреница! Звук был таким громким, что несколько человек на эскалаторе обернулись.
Нина сунула руку в карман и побледнела так стремительно, что Максим едва успел подхватить её под локоть.
Она достала серебряную пудреницу.
Металл дымился. Тонкая струйка серого дыма, пахнущего жжёным сургучом и старыми документами, вилась из-под плотно закрытой крышки. А на гладкой серебряной поверхности, прямо поверх выгравированной спирали, проступали налитые багровым жаром буквы с твёрдыми знаками:
«Я ВIЖУ ТЕБЯ».