Глава 4
Эскалатор плавно полз вниз.
Резкий щелчок и дым, поваливший из кармана Нины, заставили обернуться нескольких человек на соседних ступенях. Девушка побледнела так стремительно, что стала похожа на восковую куклу. В её глазах плескался чистый, хтонический ужас перед вещью, которая только что обожгла ей бедро сквозь плотную ткань нового кардигана.
Максим среагировал мгновенно. Никакой суеты. Годы работы с «падающими» серверами научили его главному: если система горит, паника только раздует пламя.
Он быстро снял с шеи свой плотный кашемировый шарф, в три сложения обернул им раскалённую пудреницу прямо в трясущихся руках Нины и переложил этот импровизированный кокон во внутренний карман своей куртки. Ближе к сердцу.
— Всё нормально, — ровно и тихо сказал он, крепко беря её под локоть, пока они сходили с движущихся ступеней. — Это просто попытка пинга. Никто вас отсюда не заберёт. Идёмте наверх. Нам нужно выпить чаю и перевести дух.
Они поднялись на четвёртый этаж.
Когда стеклянные двери разъехались, Нина невольно зажмурилась.
Огромное, размером с городскую площадь пространство гудело. Воздух здесь был спёртым, пропитанным тяжёлыми запахами жареного в масле картофеля, синтетической ванили и жжёного сахара. Сотни или может тысячи людей сидели за пластиковыми столиками, жевали, кричали, смеялись. Яркие, ядовитых цветов вывески — красные, жёлтые, неоново-синие — кричали со всех сторон буквами чужого алфавита.
— Вавилонское столпотворение, — прошептала Нина, прижимая руки к груди. — Настоящий храм чревоугодия... Смею ли я спросить, отчего эти люди вкушают пищу в такой немыслимой тесноте и гвалте?
— Это фудкорт. Зона быстрого питания, — Максим осторожно провёл её сквозь толпу к дальнему столику у огромного панорамного окна, выходящего на Лиговский проспект. — Садитесь здесь. Смотрите в окно, на небо. Я принесу нам чай и что-нибудь простое, от чего у вас не скрутит желудок.
Он ушёл, оставив её одну. Нина села, аккуратно сложив руки на коленях. Она попыталась сосредоточиться на сером петербургском небе за окном, как велел Максим, но какофония звуков за спиной не давала покоя.
— Эй, подвинься! — раздался вдруг резкий, визгливый голос.
Кто-то с силой пнул ножку её стула. Нина вздрогнула и обернулась.
Рядом стояли три девицы. Лет 13, не больше. Но их вид заставил бы любую классную даму Смольного института упасть в обморок. Одеты они были немыслимо: широченные, спадающие с бёдер джинсы, розовые велюровые кофточки, не скрывающие животов. На лицах густой слой косметики, а у скул нарисованы черные звёздочки. У одной в бровь был вдет металлический гвоздик. В руках девицы держали большие стаканы с торчащими трубочками и светящиеся телефоны.
— Ой, сорян, — небрежно бросила та, что со звёздочками, громко чавкая жевательной резинкой. Она смотрела на Нину в упор. — Че такая потерянная? Мы тут видос снимаем, можешь отсесть, а то в кадр лезешь, весь вайб ломаешь.
Нина моргнула. Половину слов она просто не поняла, но интонация — пренебрежительная, лениво-хамская — была универсальна во все времена.
Гимназическая гордость, вбитая в её спину вместе с осанкой, мгновенно взяла верх над страхом. Нина встала.
— Милостивые государыни, — произнесла она ледяным тоном, глядя на подростков сверху вниз. — Смею заметить, что это вы изволили задеть мой стул. И я покорнейше прошу вас сменить тон. Ваше обхождение совершенно непристойно.
«Фудкортницы» замерли. На секунду над их столиком повисла тишина, а затем все трое прыснули от смеха. Громкого, гиенового, совершенно бесстыдного.
— Еба-а-ать! — взвизгнула вторая, в розовом плюшевом костюме. — Ты откуда вылезла? Из театра? Слышь, альтушка, ты под чем вообще? «Милостивые государыни», я не могу! Снимай её!
Третья девица мгновенно вскинула телефон прямо в лицо Нине. Вспыхнул ослепительный свет камеры.
Нина отшатнулась, наткнувшись спиной на стекло. Внутри у неё всё сжалось от жгучего, парализующего чувства унижения. На неё смотрели как на ярмарочного уродца.
— Немедленно уберите ваш аппарат! — голос её дрогнул, но она упрямо вздёрнула подбородок. — Это возмутительно! Где ваши гувернантки? Вы ведёте себя как площадные девки! Как вам не совестно?
— Ой-ой, какие мы нежные, лютый кринж... — девица с камерой сделала шаг вперёд, намереваясь ткнуть объективом почти в самое лицо Нины. — А дед твой где, спонсор? Оставил тут и...
Она не договорила. Тяжёлый пластиковый поднос с двумя чашками чая и картонной коробкой пиццы с глухим, пугающим стуком опустился на край стола. Максим просто вырос за спинами подростков. На нём была всё та же помятая куртка, но сейчас в его фигуре не было ни капли привычной усталости. В нём читалась та тяжёлая, давящая, непреодолимая сила взрослого мужчины, который очень, очень зол.
Он не стал кричать. Он даже не повысил голос.
— Телефон убрала, — сказал Максим. Тихо, почти ласково. — Сейчас же.
Девица с камерой осеклась. Попыталась дерзко фыркнуть:
— А то чё? Скуф разбушевался... Это общественное место, имею право!
Максим чуть склонился к ней. Его глаза, обычно спрятанные за пеленой безразличия, сейчас смотрели так, что «фудкортнице» явно стало неуютно.
— А то, солнышко, что я прямо сейчас беру тебя за капюшон и веду к начальнику смены охраны, — голос Максима оставался ровным, как хирургический скальпель. — Мы пишем заявление о нарушении прайвеси и хулиганстве. Служба безопасности пробивает по камерам номер твоей школы. И уже через час твоя мама будет краснеть в инспекции по делам несовершеннолетних, а твой айфон уйдёт следователю как вещдок. Я считаю до трёх. Один. Два...
Вся их напускная дерзость, вся пластиковая броня «зумерского» бунта разбилась о спокойную, бетонную стену реальных взрослых последствий.
— Ой, всё, душнила, — пискнула та, что со звёздочками, дёргая подругу за рукав. — Погнали отсюда, тут минус вайб вообще. Больные какие-то.
Они торопливо развернулись и растворились в толпе фудкорта, бросая нервные взгляды через плечо.
Максим выдохнул, чувствуя, как отпускает адреналин. Он повернулся к Нине.
Она стояла у окна, всё так же идеально прямо. Но губы её были плотно сжаты, чтобы скрыть дрожь, а в огромных глазах блестели, готовые вот-вот пролиться, слёзы.
— Нина... — мягко позвал он.
— Они... они совершенно дикие, — прошептала она сдавленно, и горькая слезинка всё-таки сорвалась, прочертив влажную дорожку по бледной щеке. — Я пыталась воззвать к их благоразумию... Максим, как же так? Разве можно так с незнакомыми людьми? Разве в вашем веке нет ни капли уважения к ближнему? Я... я не понимаю этого мира. Я его боюсь.
Её плечи наконец опустились. Корсет выдержки сломался. Перед ним была просто бесконечно одинокая, перепуганная девочка, которую вырвали из её времени и бросили в этот ревущий, пахнущий фритюром ад.
Максим не стал отшучиваться. У него, как оказалось, всё ещё была эмпатия — та самая роскошь, от которой он так старательно отучал себя последние годы после развода.
Он шагнул к ней. Взял её холодную, мелко дрожащую ладонь в свои руки. Его пальцы — тёплые, большие, чуть шершавые — надёжно накрыли её ладонь.
— Я знаю, — сказал он очень серьёзно, глядя ей прямо в глаза. Его большой палец успокаивающе погладил её запястье. — Этот мир шумный. Он странный. Иногда он бывает совершенно отвратительным. Но послушай меня внимательно, Нина. Ты не одна в нём. Слышишь? Тебе больше не нужно защищаться от всего света самой. Для этого здесь есть я.
Нина замерла. Шум фудкорта вдруг отдалился, превратился в невнятный гул. Она смотрела в лицо этого взрослого, измотанного жизнью человека и видела в нём то, чего никогда не видела в собственном отце — подлинную, безусловную защиту. Не ради выгоды. Не из-за соблюдения приличий. Просто потому, что так правильно.
Тепло от его рук медленно поднималось вверх по её руке, растапливая ледяной ком паники в груди.
— Я бесконечно вам признательна... — выдохнула она, и её тонкие пальцы робко, но крепко сжали его ладонь в ответ. — Максим.
Он улыбнулся. Искренне, уголками глаз.
— Вот и славно. А теперь давайте пить чай. Я взял с ромашкой, он успокаивает.
Он отпустил её руку, отодвинул пластиковый стул, приглашая её сесть.
Нина с благодарным вздохом опустилась на сиденье. Она подняла взгляд, чтобы посмотреть за окно, на спасительное серое небо над Лиговским проспектом.
Но небо она не увидела.
Снаружи уже стемнело, и огромное панорамное стекло превратилось в гигантское зеркало, отражающее ярко освещённый фудкорт.
Нина смотрела в это стекло и чувствовала, как кровь застывает в жилах.
В отражении всё было неправильно.
Вместо пластикового столика и подноса с картонными стаканчиками, в стекле отражался массивный дубовый стол с зелёным сукном. Вместо шумной толпы за спиной Максима темнели тяжёлые бархатные портьеры.
А позади самого Максима, прямо за его левым плечом, в отражении стоял высокий седовласый мужчина в строгом чёрном сюртуке.
Дмитрий Николаевич Вересов.
Он смотрел сквозь века прямо на дочь. Его лицо было искажено холодной, расчётливой яростью. И, глядя Нине в глаза через стекло петербургского торгового центра двадцать первого века, мужчина медленно, неотвратимо поднял руку и в отражении положил её на плечо Максима.
И в этот самый миг Максим вздрогнул, резко схватившись рукой за левое плечо.