Глава 19
Таннис нашёлся не сразу.
Варя обошла библиотеку, зал ритуалов, южную галерею. Спросила у Сэйлы. Та подняла голову от записей, чернильное пятно на скуле.
— Сад. Всегда сад.
Сад при Зале Совета был маленький. Три яблони, скамья, каменная чаша с водой для птиц. Яблони не плодоносили — старые, узловатые, с корнями, вспоровшими дорожку. Но листва была густой, и тень — плотной, и воздух здесь пах иначе, чем на площади.
Таннис сидел на скамье. Не с краю — посередине, прямо, как человек, который знает, что к нему придут, и решил не притворяться, будто не ждёт.
На каменной чаше перед ним сидели три птицы. Мелкие, серо-бурые, незнакомой породы. Он бросал им крошки из холщового мешочка. Точными движениями, каждая крошка — в своё место, и птицы не дрались, потому что ни одна не оставалась обделённой.
Варя остановилась в трёх шагах.
— Садитесь, Вестница.
Она села. Скамья была тёплой от солнца. Таннис бросил ещё крошку — дальнюю, третьей птице, которая сидела чуть в стороне.
— Вы хотите спросить про Лориса, — сказал он.
— Нет. Я хочу спросить про вас.
Таннис повернул голову. Впервые за три месяца Варя видела его лицо целиком, а не в профиль. Глаза серые, глубоко посаженные. Морщины вокруг — не от улыбок. Лицо человека, который долго смотрел на что-то, от чего другие отворачивались.
— Четырнадцать лет, — сказала Варя. — Вы знали, что Лорис кормит паразита. Знали, что Сердце болеет. Знали, что нужна Вестница. И ждали.
— Да.
— Четырнадцать лет. Люди гибли на рубежах. Каэр-Элла. Деревня Марфы. Караваны.
— Да.
— Почему?
Птица вспорхнула с чаши, села обратно. Таннис проследил за ней взглядом.
— Потому что я верил — заточение Первого Ткача было ошибкой.
— Это не ответ на вопрос «почему вы не остановили Лориса».
— Это ответ на вопрос, который за ним.
Варя сжала зубы. Вдохнула. В саду пахло листвой и тёплым камнем.
— Тогда скажите прямо. Без загадок. Я устала от загадок.
Таннис положил мешочек на скамью между ними. Птицы покосились, но не улетели.
— Три тысячи лет назад Первый Ткач создал Ткань. Хранители решили, что он опасен. Заперли его внутри. Три тысячи лет одиночества. — Он говорил ровно, без нажима. — Я нашёл записи, когда мне было тридцать. Старые, на языке, который уже не учат. Хранители не заперли его потому, что он угрожал. Они заперли его потому, что боялись. Того, что создатель мира знает о мире больше, чем они.
— И вы решили, что нужно его освободить.
— Нет. Я решил, что нужно найти того, кто сможет сделать третье. Не запереть и не выпустить.
— Перестроить.
— Перестроить.
Варя смотрела на него. Серые глаза, прямая спина, точные руки. Человек-расчёт. Человек-маршрут.
— И поэтому вы не трогали Лориса.
— Лорис кормил паразита. Паразит ослаблял Сердце. Ослабленное Сердце звало помощь. Помощь — это Вестница. — Таннис помолчал. — Без Лориса Ткань болела бы медленнее. Вестница пришла бы позже. Или не пришла бы вообще.
Варя встала со скамьи. Резко. Птицы вспорхнули все три.
— Вы использовали его.
— Да.
— Вы использовали его дочь.
Таннис не отвёл взгляда.
— Я не знал про дочь. Узнал на шестой год. К тому времени паразит уже закрепился. Если бы я вырвал его — Сердце могло не выдержать. Я просчитал. Двадцать раз просчитал.
— И выбрали ждать.
— Да.
— Пока люди умирали.
— Да.
Слово упало как камень в чашу. Птицы не вернулись. Вода в каменной чаше покачивалась, хотя ветра не было.
Варя стояла над ним, и внутри у неё было то чувство, для которого в русском языке слишком много слов, а нужно одно. Гнев — не то. Отвращение — не то. Что-то между. Что-то, что приходит, когда человек перед тобой прав и виноват одновременно, и ты не можешь разделить одно от другого.
— Вы просчитали, — повторила она. — Людей. Как маршруты.
— Вестница.
— Варя. Меня зовут Варя.
Таннис замолчал. Впервые за разговор на его лице появилось что-то, что не было расчётом.
— Варя, — сказал он. Имя прозвучало непривычно в его голосе. Как слово из языка, который он знал, но не практиковал. — Я был прав в том, что заточение — ошибка. Вы это доказали. Перестройка работает. Сердце здоровее, чем было при жизни моего деда.
— Но.
— Но я четырнадцать лет смотрел, как умирает то, что должен был защищать. И выбирал не защищать. Каждое утро. Четырнадцать лет подряд.
Он поднял мешочек со скамьи. Открыл. Высыпал остатки крошек в чашу. Точное движение — но рука дрогнула. Чуть. На четверть дюйма. Крошки легли неровно.
— Вы спрашиваете, был ли я прав, — сказал он. — Я не знаю. Я знаю результат. Результат — хороший. А путь к нему — нет. И я не могу отделить одно от другого. Пробовал. Четырнадцать лет пробовал.
Варя стояла и молчала.
Она думала о Каэр-Элле. О Рогдене, который не спал четыре дня. О Таэне с её злой усталостью. О колодце с семью нитями. Об Ильме, который всю жизнь красил серебро хной, потому что за серебро в волосах могли убить. Всё это — четырнадцать лет Таннисова ожидания. Цена его расчёта. Люди, которых он посчитал допустимой потерей.
И о Первом Ткаче. Три тысячи лет один. В собственном творении. Без голоса, без выхода. Потому что Хранители боялись.
Таннис был прав в том, что это нужно было исправить.
Таннис был чудовищен в том, как он это исправлял.
— Я скажу Совету, — произнесла Варя.
Таннис поднял голову.
— Что именно?
— Правду. Что вы знали. Что молчали. Что были правы в главном и неправы во всём остальном. И что я не знаю, как это судить.
— Совет может потребовать моего отстранения.
— Может.
— Или отсечения.
— Может.
Таннис кивнул. Сложил мешочек. Убрал в карман. Движения точные, привычные, как ритуал, который повторялся каждый день четырнадцать лет.
— Я кормлю их с тридцати лет, — сказал он. — Птиц. Каждое утро. Когда начал следить за Лорисом — перестал на неделю. Не смог заставить себя прийти в сад. Потом вернулся. Кормил и считал. Дни, разрывы, потери на рубежах. В голове — всё одновременно.
Варя не ответила.
— Люди думают, что тот, кто принимает трудные решения, не чувствует их веса. — Таннис встал со скамьи. — Это неправда.
— Я знаю, — сказала Варя. — Это не делает решение правильным.
— Нет. Не делает.
Они стояли в саду друг напротив друга. Три яблони, каменная чаша, пустая скамья. Птицы наблюдали с ветки.
— Я пойду, — сказала Варя.
— Варя.
Она остановилась.
— Спасибо, — сказал Таннис. — Что спросили в лицо. Четырнадцать лет никто не спрашивал.
— Потому что никто не знал.
— Дорран знал. Последние три года. Не всё — достаточно. Не спросил ни разу.
Варя открыла рот. Закрыла.
— Он боялся ответа, — сказал Таннис. — Я его понимаю.
Он сел обратно на скамью. Достал мешочек. Пустой — но руки проделали движение: открыть, зачерпнуть, бросить. Привычка, которая пережила содержание.
Птицы слетели к чаше. Крошек не было, но они всё равно клевали воду.
Варя развернулась и вышла из сада.
На площади светило солнце. Эсса рисовала что-то охрой на стене южной башни. Усач тащил доску через площадь. Рыба стояла у коновязи и смотрела на мир с выражением существа, которое давно всё поняло и ждёт, пока остальные догонят.
Варя шла к дому Кайрена и думала о мешочке. Пустом мешочке с крошками. О руках, которые делали привычное движение, хотя бросать было нечего.
Четырнадцать лет.
Она не знала, что скажет Совету. Знала только, что скажет.