Том 2. Глава 23. Зеркало

Мама открыла дверь до звонка.

— Пироги стынут.

Варя ела пироги на кухне, на табуретке с короткой ножкой. Мама сидела напротив и не спрашивала. Телевизор бормотал в комнате. За окном падал первый снег — ранний, ноябрьский, неуверенный.

Серёжки-капли лежали в кармане куртки.

— Мам.

— М?

— Возьми обратно. — Варя положила серёжки на стол. Между чашкой и сахарницей. — Я их таскаю четыре месяца. Боюсь потерять.

Мама посмотрела на серёжки. На Варю. Рентгеновский взгляд — три секунды.

— Ты их носишь, потому что скучаешь, — сказала мама.

— Да.

— А приходишь раз в неделю.

— Мам.

— Не спорь с матерью. Забери серёжки. И приходи чаще.

Варя забрала серёжки. Допила чай из голубой чашки с каёмкой. Встала.

— Мне пора.

Мама встала тоже. Обняла — коротко, крепко. Пахло пирогами и чем-то, что Варя не могла назвать. Домом. Не стенами, не мебелью. Мамой.

— Одевайся теплее, — сказала мама. — Снег.

***

Варя шла по проспекту Мира.

Снег ложился на плечи, на капюшон, на ресницы. Фонари горели жёлтым. Трамвай прогромыхал мимо — старый, с запотевшими окнами, внутри — силуэты людей, едущих домой.

Она шла и думала о семи башнях. О голосе Кайрена, который сказал «просто посмотрим на горы». О Мире, которая учила Эссу играть в камешки. О Борге, который повесил серебристый шёлк над дверью, там, где висела мята Линн.

О Доррановых руках на коленях — старых, набухших, неподвижных. О пустом стуле Лориса. О Таннисе, который бросал крошки из пустого мешочка.

О Соне, которая сказала: «Приходи после понедельника».

О Вере, которая записывала.

О нитках и нитях.

Перекрёсток. Красный. Варя стояла и ждала. Снег падал. Зелёный крест аптеки мигал напротив. В окне парикмахерской горел свет — кто-то стригся допоздна. Табачка «Pavilion» светилась витриной. Книжная лавка Веры — тёмная, закрыта, кошка с мятыми ушами спала на подоконнике.

Зелёный.

Варя пошла.

***

ПВЗ был закрыт.

Варя обошла здание. Служебный вход, ключ — Настин, переданный официально, с брелоком в виде кота. Замок щёлкнул. Дверь открылась.

Внутри — темно. Пахло картоном и пылью. Стойка, сканер, полки с заказами. Четыре месяца назад она стояла здесь и сканировала штрихкоды. Тридцать две тысячи в месяц. Хроническая боль в спине. Непрочитанная книга на тумбочке.

Варя прошла мимо стойки. Мимо полок. К примерочной.

Дверь. Ручка. Открыть.

Зеркало висело на стене. Большое, в пластиковой раме. Обычное. На полу — рюкзак с доспехом.

Варя достала доспех. Надела. Привычно — четыре месяца назад руки не знали, как застёгивать. Сейчас — двадцать секунд, каждая пряжка на месте. Gunmetal с нефтяным отливом. Тёмный, тёплый, живой.

Доспех активировался. Печать Пути развернулась — ровно, мягко, как разворачивается утренний свет. Линии на предплечьях засветились янтарём.

Варя встала перед зеркалом.

Положила ладонь на стекло.

Холодное.

Просто холодное. Просто стекло. Просто зеркало, в котором отражалась женщина в тёмном доспехе, с янтарными линиями на руках, с карими глазами, с кругами от усталости.

Ничего.

Варя убрала руку. Положила снова. Надавила. Печать развернулась шире — нити потянулись к стеклу, коснулись поверхности, скользнули по ней.

И соскользнули.

Как вода с масла. Как рука с перил, покрытых льдом.

Зеркало не пускало.

Варя отступила. Вдохнула. Выдохнула. Попробовала снова — медленнее, точнее, так, как работала с узлами в Каэр-Элле. Нить за нитью, виток за витком.

Стекло. Холод. Отражение.

Ничего.

Она стояла перед зеркалом. Снег за окном ПВЗ падал бесшумно. Фонарь на парковке мигал. Где-то далеко прогромыхал трамвай.

Варя приложила обе ладони к стеклу. Лоб — к стеклу. Закрыла глаза. Потянулась — всей Печатью, всем, что умела, всем, чему научилась за четыре месяца. Потянулась туда, где семь башен пели в закатном свете, где Кайрен стоял на стене, где Мира спала с деревянным жуком под подушкой.

Стекло.

Холод.

Тишина.

Варя открыла глаза. В зеркале — её лицо. Только её лицо. Никакого золотого света. Никакого прохода. Никакого Тариэля.

Она отошла на шаг.

На два.

Достала телефон. Набрала номер.

— Настя. Это Варя. Зеркало не работает.

Пауза. Короткая.

— Совсем? — спросила Настя.

— Совсем.

Длинная пауза. За ней — голос Насти, тихий, собранный, голос старшего оператора, который привык решать:

— Еду.

Варя убрала телефон. Посмотрела на зеркало.

Тёмное. Тихое. Пустое.

По ту сторону — мир, сотканный из нитей, который она четыре месяца чинила, и строила, и любила. Двадцать человек за длинным столом. Семь башен. Каша с мёдом. Карта с лицами.

Кайрен на стене.

Между ней и ним — стекло, пластиковая рама, метр пустоты.

Снег падал за окном. Первый, ноябрьский. Ложился на парковку, на крышу ПВЗ, на мир, в котором Варвара Дмитриевна Сёмина, двадцати семи лет, стояла в тёмном доспехе перед зеркалом, которое перестало быть дверью.

Стояла и не уходила.