Глава 8
Варя спускалась к Сердцу после ужина, когда Каэр-Морр уже затихал — башни пели тише, и их вечерние ноты стелились над площадью низко, почти касаясь камня, и в этом прикосновении было что-то сонное, как в колыбельной, которую поёт человек, уже засыпающий сам.
Таррин ждал у лестницы.
Сидел на верхней ступеньке, обхватив колени руками, золотая рука лежала на камне ладонью вниз — линии на ней мерцали слабо, ровно, как мерцает угль, забытый в остывающей печи. Он поднял голову, когда услышал её шаги, и на его лице было то выражение, с которым человек говорит что-то важное ещё до того, как открывает рот.
— Сэйла сказала — сегодня?
— Сегодня.
— Я с тобой.
Варя остановилась. Посмотрела на него — рыжего, веснушчатого, с золотой рукой и глазами, в которых было что угодно, кроме сомнения. Три месяца назад он точил меч неправильно и мечтал стать рунописцем. Сейчас он сидел у лестницы к Сердцу Ткани Судьбы и ждал её, как ждут напарника.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросила она.
— Понимаю. — Таррин встал, отряхнул штаны. — Я держу внешний контур, ты идёшь глубже. Если тебя начнёт тянуть — дёргаю. Как верёвку на перевале, только золотую.
Варя посмотрела на него ещё секунду. Потом кивнула и пошла вниз.
***
Сердце билось.
Золотое свечение поднималось со ступеней навстречу — мягкое, ровное, живое. За два месяца оно изменилось: стало теплее, чуть гуще, и в нём появился ритм — не механический, а такой, как дышит спящий ребёнок, когда знает, что рядом кто-то есть. Варя чувствовала этот ритм подошвами ещё на верхних ступенях.
Зал под городом был тем же, что и три месяца назад — белый камень, резьба, нити-фрески на стенах. Но раньше здесь было ощущение места, которое слишком долго стояло пустым. Сейчас — нет. Сейчас здесь жили.
Она опустилась на колени в центре зала. Положила ладони на пол.
Первый Ткач откликнулся сразу — тёплая волна прошла через камень в ладони, как проходит тепло от печи, когда прикладываешь к ней руки с мороза. Не слова. Просто присутствие, узнавание, что-то близкое к вопросу: зачем пришла?
— Мира, — сказала Варя вслух.
Пауза. Потом — другое. Сердце нашло то, что она называла, подняло из глубины памяти, которая была старше любого человека в этом мире: разрыв, случившийся двадцать лет назад на восточном рубеже, тонкая нить, затянувшаяся в щель между мирами, кокон, который Ткань сплела сама — рефлекторно, как тело окружает занозу, — чтобы что-то мягкое не терялось в пустоте между нитями.
Варя закрыла глаза.
Печать Пути развернулась — медленно, как разворачивается парус, когда ветер заходит с нужной стороны. Нити вокруг стали видимы: живые, пульсирующие, уходящие во все стороны — к городу наверху, к горам, к Каэр-Талу, к деревне Марфы, к восточному рубежу. И дальше — туда, куда нити уходили не в пространство, а сквозь него. В то место, где пространство заканчивалось.
Таррин наверху почувствовал — Варя ощутила это через его золотую нить, натянувшуюся чуть сильнее. Он держал. Хорошо держал.
Она пошла глубже.
***
Пространство между нитями было странным местом.
Не тёмным — скорее бесцветным, как бывает бесцветным воздух перед грозой, когда свет есть, но он ниоткуда. Нити здесь выглядели иначе — не золотыми, а серебряными, тонкими, почти прозрачными, и между ними было много пустоты, и пустота шевелилась на периферии зрения, потому что это место не было пустым — оно было заполнено тем, для чего в тариэльском языке не было слова, а в русском было только одно: ничто.
Варя двигалась осторожно. Не шла — тянулась по нитям, как тянутся пальцами по стене в тёмном коридоре: сначала убедиться, что стена есть, потом шагнуть.
Бракованных она чувствовала — несколько, далеко, занятые собой, не обращавшие внимания на присутствие чего-то живого. Они были здесь как плесень в заброшенном погребе: не злые, просто там, где их не ждали.
Сэйла объясняла это два часа, рисуя схемы и перечёркивая их. Таннис молчал в углу и смотрел в окно. Варя слушала и думала о другом — о том, что Лорис описывал кокон как место, где «ей снится дом». О том, что нити запоминают тех, кто к ним прикасался. О том, что девочке, которая собирала жуков и давала им имена, снится, скорее всего, двор с яблоней и отец, который разрешал трогать всё, кроме кабинетных книг.
Нити показали направление сами.
Варя повернула — влево, вниз, туда, где несколько нитей сходились в точку, которая не была узлом и не была разрывом. Что-то среднее: место, где Ткань сгустилась вокруг одной маленькой вещи и держала её, как держат ладони воробья, которого нашли на дороге.
Кокон.
Он был меньше, чем она ожидала. Размером с комнату — с маленькую комнату, с ту, в которой помещается кровать, окно и коврик на полу. Нити вокруг него были старыми, устоявшимися, потемневшими от времени — как темнеет янтарь, — но живыми. Они держали.
Варя остановилась снаружи.
Внутри — через нити, через кокон — было тепло. Ровное, тихое, как тепло бывает в комнате, где давно горит печь. И ещё — запах. Варя не могла объяснить, как можно чувствовать запах в пространстве между нитями, но чувствовала: яблоневый цвет, мокрая земля во дворе после дождя, что-то сладкое — мёд или варенье, — и отдалённо, очень отдалённо — книжная пыль.
Её нити из Ткани, подумала Варя. То, что она любила. То, что снится.
Она положила ладонь на кокон — снаружи, не проникая.
Нити откликнулись — напряглись, подрагивали. Двадцать лет они держали без чужого вмешательства и не собирались сдаваться просто так.
— Я не ломать, — сказала Варя — не вслух, а так, как разговаривала с Сердцем: намерением, направлением, тем усилием внимания, которое Ткань слышала лучше любых слов. — Я — забрать. Домой. Туда, где ждут.
Долгая пауза.
Потом — одна нить ослабла. Самую малость, на миллиметр, как ослабляет мышцу человек, который решил довериться, но ещё не до конца.
Варя начала работать.
***
Это заняло время.
Кокон держался не на одной нити, а на их переплетении — каждая была связана с соседней, и тянуть одну значило тревожить все остальные. Варя действовала так, как действовала в Каэр-Элле с колодезными узлами: не тянула — ослабляла. Виток за витком, нить за нитью, с той методичностью, которая выглядела бы со стороны как бесконечное ничего, но которую она знала изнутри — это не ничего, это работа в том месте, где спешка стоит дороже любой медлительности.
Золотая нить Таррина подрагивала — он чувствовал, что что-то происходит, и держал, и не дёргал, и это было именно то, что нужно.
Первый Ткач был где-то рядом — не в коконе, снаружи, — и его присутствие было как фоновый свет в тёмной комнате: не помогало напрямую, но с ним было легче видеть.
Последняя нить распустилась тихо.
Кокон не исчез — раскрылся, как раскрывается ладонь.
И Варя увидела девочку.
***
Она спала.
Лежала на боку, подтянув колени, обхватив руками что-то невидимое — или пустоту, или то, что снилось, — и лицо у неё было лицом человека, которому снится что-то хорошее: чуть приоткрытый рот, ресницы неподвижны, между бровями — ни морщины. Волосы тёмные, растрёпанные, с одной прядью, упавшей на щёку.
Ей было шесть лет. Ровно шесть — с той секунды, когда разрыв затянул её, до этой секунды, ни одного дня больше.
Варя стояла над ней и не двигалась.
Она объясняла Первому Ткачу, объясняла Таррину, объясняла себе самой: пробуждение должно быть медленным. Резкое — как дёрнуть нить: порвёшь. Нужно дать ей почувствовать другой воздух, другую температуру, нужно дать нитям вокруг неё перестроиться с кокона на мир, прежде чем она откроет глаза. Нужно терпение, и точность, и тишина.
Варя опустилась на колени рядом.
Положила руку — не на девочку, рядом, на нити вокруг неё. И начала очень медленно, очень тихо менять их температуру. Не рвать сон — подводить к поверхности, как подводят рыбу: не рывком, а мягким подъёмом, пока она сама не решит выйти.
Мира вздохнула.
Пошевелилась — чуть, первое движение за двадцать лет — и нахмурилась, и снова разгладилась, и снова нахмурилась, и это было то выражение, с которым человек понимает во сне, что просыпается, и не сразу решает, хочет ли.
— Мира, — позвала Варя. Тихо, как зовут, когда не хотят напугать.
Ресницы дрогнули.
— Мира.
Девочка открыла глаза.
Тёмные — как у Лориса, та же форма, тот же цвет. Она смотрела в потолок, которого не было, и Варя видела, как взгляд проходит путь от сна к яви — медленно, через несколько слоёв, через несколько лиц, которые она искала и не находила.
Потом посмотрела на Варю.
— Ты пришла за мной? — спросила Мира.
Голос хриплый от долгого молчания, но спокойный. Шестилетние дети иногда бывают спокойнее взрослых — они ещё не знают, что некоторые вещи полагается бояться.
— Да, — сказала Варя.
— Папа ждёт?
Варя помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы не солгать и не сказать лишнего.
— Ждёт.
Мира посмотрела на неё ещё секунду. Потом села — медленно, неловко, с тем серьёзным усилием, с каким дети делают взрослые вещи, — и огляделась. Увидела нити вокруг, серебряные, тонкие, расходящиеся во все стороны. Потянулась к ближайшей — пальцем, осторожно, как тянутся к незнакомой кошке.
— Красивые, — сказала она.
— Да.
— Это — дорога домой?
— Да.
Мира встала. Одёрнула платье — тёмное, простое, немного большеватое, то самое, в котором была двадцать лет назад, когда земля ушла у неё из-под ног. Взяла Варю за руку — обеими руками, крепко, так держат, когда не собираются отпускать.
— Тогда пойдём, — сказала она.
***
Обратный путь был проще.
Варя вела Миру по нитям, и девочка шла рядом, молча, с тем сосредоточенным видом, с которым дети идут по незнакомому месту: всё замечают, ничего не комментируют, потому что заняты тем, чтобы не пропустить. Бракованные держались в стороне — Варя не знала почему, и потом долго об этом думала. Может быть, потому что девочка шла так, словно имела на это право.
Таррин почувствовал их ещё до того, как они вышли к лестнице — золотая нить стала горячей, живой, нетерпеливой, как бывает нетерпелива верёвка, когда на другом конце что-то движется.
Мира увидела свет Сердца снизу — золотой, поднимающийся со ступеней — и остановилась.
— Что это?
— Это — Сердце, — сказала Варя. — Того места, куда мы идём. Оно живое.
Девочка смотрела на свет ещё секунду. Потом кивнула — серьёзно, как будто приняла к сведению важный факт, — и пошла наверх.
***
Таррин ждал у лестницы.
Увидел их — и Варя увидела, как он сглотнул. Один раз. Больше ничего, потому что Таррин за эти месяцы научился у Кайрена одному: есть вещи, которые не надо комментировать.
Мира посмотрела на его золотую руку.
— У тебя рука светится.
— Да, — сказал Таррин.
— Почему?
— Долгая история.
— Расскажешь?
Таррин посмотрел на Варю. Варя пожала плечами.
— Расскажу, — сказал он. — Потом. Сейчас — пойдём наверх. Там каша с мёдом, если Борг не съел всё сам.
— Кто такой Борг?
— Человек, который варит кашу. Лучшую в двух мирах.
— В двух мирах? — Мира подняла на него взгляд — тёмный, серьёзный, отцовский. — Это как?
— Долгая история, — повторил Таррин.
— Ты всё время так говоришь.
— Потому что истории длинные. — Он протянул ей обычную руку — левую, без золота. — Идём?
Мира взяла его за руку. Привычно, без раздумий, как берут руку человека, которому почему-то доверяют с первой минуты.
Они пошли наверх.
Варя поднималась последней. Сердце за спиной билось ровно, спокойно, и в его ритме было что-то похожее на выдох — на тот выдох, который делает человек, закончив долгую работу и обнаружив, что справился.
Снаружи башни пели.
Мира остановилась на пороге — там, где лестница кончалась и начинался белый камень площади — и подняла голову. Слушала. Долго, с тем детским вниманием, которое взрослые теряют и потом всю жизнь пытаются найти обратно.
— Они всегда так? — спросила она.
— С недавних пор, — ответил Таррин.
— Красиво.
— Да.
Мира опустила голову. Огляделась — на белые дома, на длинный стол на площади, на коновязь у конюшни, на Рыбу, стоявшую у кормушки с видом хозяйки, которой всё здесь давно известно. Потом посмотрела на Варю.
— А папа где?
Варя встретила её взгляд.
— В Каэр-Тале, — сказала она. — Три дня пути.
— Далеко.
— Да.
— Мы поедем?
— Поедем.
Мира кивнула. Повернулась к Таррину.
— Ты говорил про кашу.
— Говорил.
— Тогда сначала каша, — решила она. — А потом — папа.
Таррин посмотрел на Варю поверх её головы. В его глазах — рыжих, веснушчатых, мальчишеских — стояло что-то, чему Варя не подобрала слова. Что-то между «я не готов к этому» и «я рад, что это происходит со мной».
Варя отвела взгляд первой.
Из конюшни донёсся фырк — Рыба обнаружила, что кто-то новый стоит на площади, и сочла нужным высказаться. Мира обернулась.
— Это лошадь?
— Это Рыба, — сказал Таррин.
— Рыба?
— Долгая история.
Мира вздохнула с терпением человека, которому придётся выслушать много длинных историй.
— Хорошо, — сказала она. — Я подожду.