Глава 9
До Каэр-Эллы они добирались ещё три дня, и с каждым днём мир вокруг менял тональность — медленно, незаметно, как меняется мелодия, когда музыкант начинает играть в миноре, не предупредив слушателя.
Сначала исчезли деревья.
Не разом — постепенно, по одному. Спиральные стволы с медно-красными кронами, которые на западе стояли рощами и лесами, здесь попадались всё реже, и те, что попадались, выглядели иначе: тоньше, бледнее, с кронами, поредевшими до прозрачности. Некоторые стояли мёртвыми — голые остовы, витые и сухие, как забытые верёвки. Нити вокруг них ещё держались, но вяло, без пульсации, как держится паутина в углу заброшенного дома: формально цела, но паука давно нет.
Потом изменилась земля.
Красная глина предгорий уступила место серой, тяжёлой почве, которая пахла не землёй, а чем-то кислым и безжизненным, как пахнет вода в вазе, простоявшая слишком долго. Трава росла клочками, редкими, упрямыми островками зелёного среди серого, и каждый клочок казался маленьким подвигом — выжил, несмотря ни на что.
И наконец — небо.
На западе небо Тариэля было синим, невозможным, оскорбительно синим — тем самым, которое поразило Варю в первый день. Здесь, на восточном рубеже, синева блёкла, словно кто-то разбавил её водой. Нити на небе — те самые светящиеся паутинки, которые Варя научилась видеть с первого дня, — были здесь настолько тонкими и редкими, что в иные моменты казалось: небо пусто, голо, ободрано до подкладки, и подкладка эта — не синяя, а серая, как всё вокруг.
Тиль ехала молча. Она бывала здесь раньше — с караванами, давно, когда восточный тракт ещё был торговым маршрутом, — и Варя видела по её лицу, что караванщица сравнивает то, что помнит, с тем, что видит, и счёт не в пользу настоящего.
— Раньше здесь был вяз, — сказала Тиль, указав на пустое место у дороги, где в земле ещё виднелась впадина от корней. — Огромный, с дуплом, в которое можно было зайти. Караваны останавливались в его тени на привал. Дед говорил, ему было пятьсот лет.
Впадина зарастала серой травой. Вяза не было. Нитей на его месте — тоже.
Варя положила ладонь на впадину. Ткань внизу была мертва — не истончена, как в деревне Марфы, а мертва, как бывает мертва ткань, из которой вытянули все нити: остаётся основа, каркас, скелет, но ничего больше. Пустая ячейка в стеллаже, из которой забрали товар и не положили новый.
Она убрала руку. Пальцы были холодными, хотя день стоял тёплый.
— Тиль, сколько до Каэр-Эллы?
— К вечеру будем.
---
Каэр-Элла открылась с холма — и Варя поняла, почему сестра Марфы перестала писать.
Город — если его ещё можно было назвать городом — стоял на берегу реки, которая когда-то, судя по ширине каменного русла, была полноводной и глубокой. Сейчас река съёжилась до ручья, тёмного, узкого, лениво ползущего по обнажившемуся дну, и серый ил на берегах сох и трескался, и запах этого ила доносился до холма — кислый, тяжёлый, как дыхание больного.
Дома стояли. Крыши — частично. Стены — большинство. Но Варя видела нитями то, чего не видели глаза: половина зданий была пуста. Не разрушена — оставлена. Люди ушли, забрав что могли унести, и дома остались — с открытыми дверями, с брошенной утварью, с нитями, которые ещё тянулись к бывшим жильцам, как тянутся нервы к ампутированной конечности, посылая сигналы в пустоту.
Те, кто остался, жались к центру — к рыночной площади, к храму, к колодцу. Варя насчитала нитями: семьдесят три человека. В городе, рассчитанном на пятьсот.
— Господи, — прошептала Тиль.
Кайрен молчал. Его рука лежала на рукояти меча — старая привычка, рефлекс пограничника, бесполезный здесь, потому что врагом была не армия, не Бракованные, не разрыв. Врагом было отсутствие — жизни, воды, нитей, надежды.
Они спустились к городу.
У ворот — вернее, у того места, где когда-то были ворота, потому что от них остались только каменные столбы, а створки давно пошли на дрова — их встретил человек. Один. Мужчина лет сорока, с лицом, на котором усталость наслоилась так густо, что под ней было уже не разглядеть, каким он был раньше: красивым или нет, весёлым или нет, добрым или нет. Осталась только усталость, и сквозь неё — упрямство, тусклое и жёсткое, как последний уголёк в прогоревшем костре.
— Рогден, — представился он. — Староста. Того, что осталось.
— Варвара, — ответила Варя. — Вестница Ткани. Мы приехали из Каэр-Морра.
Рогден посмотрел на неё. Без удивления, без благоговения, без того узнавания, которое было в деревне Марфы и в десятках других мест, где имя «Вестница» ещё что-то значило. Он посмотрел на неё, как смотрят люди, которых так часто обманывали обещаниями, что слова перестали иметь значение.
— Пойдёмте, — сказал он. — Покажу.
---
Он показал.
Площадь — пустую, с высохшим фонтаном и закрытыми лавками. Колодец — мёртвый, сухой до самого дна, даже не мутная вода, как в деревне Марфы, а ничего, серый камень и тишина. Храм — с проваленной крышей, через которую было видно блёклое небо. Школу — или то, что здесь называлось школой: комнату с лавками и доской, где уже полгода никто не учил, потому что учитель ушёл, как ушли все, кто мог уйти.
Дом, в котором жила сестра Марфы, стоял у реки. Дверь открыта. Внутри — пусто, чисто, как бывает чисто в домах, которые покинули аккуратно, не в панике: посуда убрана, пол подметён, на столе — чашка, перевёрнутая вверх дном, чтобы не пылилась. Ожидание возвращения, застывшее в предметах.
— Айнара ушла два месяца назад, — сказал Рогден. — С детьми, к родственникам на запад. Обещала вернуться, если станет лучше. — Он помолчал, стоя на пороге чужого дома с выражением человека, привыкшего стоять на порогах чужих домов, потому что свой уже тоже почти пуст. — Не стало лучше.
Варя вошла в дом Айнары. Встала посередине, закрыла глаза, протянула ладони к полу.
И почувствовала то, от чего её руки опустились сами.
Ткань под Каэр-Эллой была не истончена. Не мертва. Она была — развоплощена. Другого слова Варя не нашла: нити существовали, но потеряли связность, как рассыпается бусы, когда рвётся нитка, — каждая бусина на месте, но ожерелья больше нет. Узлы развязались. Маршруты оборвались. Потоки стояли, как стоит кровь в конечности, перетянутой жгутом.
И жгут — Варя нащупала его, и у неё перехватило дыхание — жгут был не один. Десятки. Сотни маленьких, тугих, затвердевших узлов, стягивающих Ткань в каждой точке, в каждом пересечении нитей. Как будто кто-то методично, аккуратно завязал каждый перекрёсток — и оставил Ткань парализованной.
Это не болезнь. Не истощение. Это — последствие. След паразита, который восемнадцать лет тянул нити на себя, и нити, натягиваясь, стянулись в узлы, и узлы затвердели, и теперь, даже когда паразита нет, его работа продолжает убивать.
В деревне Марфы был один узел. В Каэр-Элле — сотни.
Варя открыла глаза.
— Я не справлюсь, — сказала она.
Кайрен, стоявший у двери, замер.
— В деревне я развязала один узел за час. Здесь их сотни. Каждый — тугой, старый, затвердевший. Мне понадобятся недели, чтобы развязать их все. А Ткань не выдержит недели — она держится на последнем, и каждый день натяжение растёт.
Тишина. Рогден стоял за Кайреном, и на его лице — на лице человека, которого так часто обманывали, — было не разочарование. Было подтверждение. Он знал. Он всегда знал, что никто не приедет и не починит, потому что мир устроен так, что маленькие города на краю умирают тихо, и никто не слышит.
— Значит, нужна помощь, — сказал Кайрен.
— Мне нужны Ткачи. Хотя бы трое, которые могли бы работать одновременно с разных сторон. Таррин, Ильм, Эсса — но они в Каэр-Морре, и они ещё учатся, и я не знаю, готовы ли они.
— Таррин готов.
— Ты уверен?
— Я командовал людьми двенадцать лет. Я вижу, когда солдат готов к бою. Таррин готов. У него золотая рука и упрямство, которое мне не снилось.
Варя смотрела на Кайрена — на человека, который никогда не говорил лишнего и чьи слова поэтому стоили вдвое. Если он говорил «готов» — значит, готов.
— Тиль, — сказала Варя. — Сколько до Каэр-Морра?
— Пять дней. Если по прямой через предгорья — три.
— Скачи. Привези Таррина. И Ильма, если Сэйла скажет, что он готов.
Тиль кивнула. Не спросила «а ты?», не спросила «одна?», не спросила ничего, потому что караванщице не нужно объяснять, зачем срочный рейс, — караванщица знает цену каждого потерянного дня.
— Буду через четыре, — сказала она. — Долгая вынесет.
И ушла. Через минуту со двора донёсся стук копыт — частый, быстрый, удаляющийся на запад.
Варя осталась. С Кайреном, с Усачом, с семьюдесятью тремя людьми умирающего города и сотнями узлов, которые затвердели в Ткани, как артритные суставы в теле старика.
— Рогден, — сказала она.
— Да?
— Покажите мне главный колодец. Я начну с воды. Одна я не развяжу все узлы, но могу хотя бы дать вам пить, пока не приедет помощь.
Рогден смотрел на неё — долго, тяжело, из-под усталости, которая была толще любой стены. И медленно, с усилием, которое было видно физически — как видно, когда человек поднимает что-то тяжёлое не руками, а изнутри, — кивнул.
— За мной, — сказал он.
И пошёл, и Варя пошла за ним, и Кайрен пошёл за ней, и Усач — за всеми, молча, огромный, с топором на плече, потому что, как показала деревня Марфы, не всё в мире чинится нитями.
Иногда нужен просто большой человек, который идёт рядом и не уходит.