Глава 10
Борг насыпал корицу в кашу ещё до того, как Мира вышла из дома.
Она появилась на пороге с Тихоней в кулаке, босая — сапоги стояли рядом, но надевать она их не спешила, — осмотрела площадь тем особым взглядом, которым смотрят дети, когда проверяют: всё ли на месте? Котелок на огне. Усач у ворот. Рыба у ворот — мордой к дороге, янтарные глаза в рассветном тумане.
Двадцать первая миска стояла с краю. Накрытая тряпицей.
Мира подошла к своему месту. Понюхала воздух. Борг ждал.
— Корица, — сказала она. Не вопрос — констатация. — Сколько?
— Сколько надо.
Мира подумала. Кивнула. Это была высшая оценка.
Она залезла на скамью — ноги не доставали до земли, как всегда, — поставила Тихоню рядом с миской, чтобы жук тоже смотрел на двадцать первую тарелку. Тихоня смотрел. У него один глаз был больше другого: Мира сама резала, перочинным ножом, и рука немного соскользнула. Но так даже лучше — один глаз видит близко, другой далеко.
Борг разлил кашу. Мира ела молча, без торопливости. За три месяца в Каэр-Морре она научилась есть так — не потому что торопиться было некуда, а потому что поняла: еда это отдельное дело. Не между прочим.
Из-за угла появился Таррин.
Борг посмотрел на него — один раз, быстро — и налил кашу с горкой.
Таррин сел. Золотая рука лежала на столе спокойно, линии не мерцали — тусклые, почти без свечения. Это было плохим знаком. Борг знал это, Мира знала, даже Тихоня, наверное, знал — но никто не сказал ничего. Таррин взял ложку. Поел.
Потом из конюшни вышла Эсса с синей лентой на запястье.
Синяя лента была её собственная, снятая вчера утром и повязанная на запястье Таррина — молча, пока он спал в седле на привале. Потом она срезала кусок от того же рулона и повязала себе. Чтобы он не был один в этом.
Мира проследила взглядом, как Эсса садится рядом с Таррином. Посмотрела на ленты. Кивнула — серьёзно, как кивают, когда всё понятно без объяснений.
— Ильм уже уехал? — спросила она.
— С рассветом, — сказал Борг. — К северному разрыву.
— Один?
— С Кайреном.
Мира посмотрела на двадцать первую миску. На тряпицу. Помолчала.
— Она приедет, — сказала она. — Тихоня говорит.
Никто не спросил, что именно говорит деревянный жук с разными глазами. Это тоже было понятно без объяснений.
---
Лиара работала в малом зале под северной башней.
Не в архиве — архив был Сэйлы. У Лиары было своё место: стол у окна, два светильника, блокнот, который она возила с собой восемь лет и который заканчивался быстрее, чем она успевала привыкнуть к новому. Этот был третий за год.
Карта разрывов занимала два листа, сложенных вместе. Она начала её три недели назад — по памяти, по рассказам Таррина и Ильма, по докладам Сэйлы. Разрывы она отмечала кружками: маленький — игла, средний — ладонь, большой — рука по локоть.
Большие кружки за три недели переместились.
Не случайно. Она смотрела на карту каждое утро и каждый вечер, и движение было медленным — как часовая стрелка, которую не видишь, пока не посмотришь через час. Но оно было. Разрывы шли к центру. К Каэр-Морру.
Лиара взяла уголь. Провела линию от крайнего северного кружка через средние — к тому месту на карте, где стоял Каэр-Морр.
Линия легла ровно. Слишком ровно.
Она провела вторую — от восточных рубежей. Третью — с перевала, где Таррин закрывал разрыв неделю назад.
Все три сошлись в одной точке.
Лиара смотрела на карту. За окном площадь просыпалась — голоса, котелок, детский смех. Мира кому-то что-то объясняла терпеливо и серьёзно.
Лиара взяла блокнот. Начала писать — быстро, пока мысль не ушла.
*Если движение сохранит темп — центральная зона через четыре месяца. Может раньше. Зависит от того, что держит Сердце и насколько Ткань восстановилась за последние три месяца. Нужны данные Сэйлы. Нужны данные Вестницы.*
Она остановилась на последнем слове.
Вестницы не было восемь дней.
Лиара закрыла блокнот. Взяла карту. Свернула аккуратно — так, чтобы точка схождения оказалась в центре свёртка. Встала.
---
Сэйла сидела в архиве с тремя свечами и стопкой свитков, от которых пахло старой кожей и чем-то, что Лиара не могла назвать — временем, наверное. Если у времени есть запах.
— Смотри, — сказала Лиара. Положила карту на стол поверх свитков.
Сэйла посмотрела. Долго. Взяла уголь Лиары, провела пальцем по линиям, не касаясь — проверяла угол.
— Четыре месяца, — сказала Лиара. — Может раньше.
— Я знаю.
— Ты знала?
— Подозревала. — Сэйла подняла глаза. Чернильное пятно на скуле, три ночи без сна — по глазам видно. — Я нашла кое-что в протоколах. Запечатывание Каэр-Морра триста лет назад. Там есть пометка — архивариус записал от руки, не в протоколе, на полях. — Она перевернула верхний свиток. Показала. — Вот.
Лиара наклонилась.
Почерк был мелкий, торопливый. Чернила выцвели — не до нечитаемости, но близко. Она разбирала по слогу.
*«Без Хранителя разрывы идут к Сердцу. Всегда. Это не случайность — это природа. Ткань чинит себя сама, но не умеет. Как раненый, который сжимает рану рукой и не знает, что давит не туда».*
Лиара выпрямилась.
— Триста лет назад архивариус это знал.
— И не сказал Совету. Или сказал — и не услышали. — Сэйла взяла свиток, свернула. — Разрывы не хаотичны. Они ищут центр. Ищут Сердце. Потому что Ткань пытается залечить себя — и не может без носителя.
— Без Вестницы.
— Без кого-то, кто умеет держать нить. — Сэйла помолчала. — Таррин умеет. Но он один, и разрывов больше, чем он успевает.
За стеной площадь гудела негромко — обычный утренний гул, живой. Лиара слышала голос Миры: что-то про жука и камешки.
— Кайрен должен это знать, — сказала Лиара.
— Он уехал с Ильмом. Вернётся к вечеру.
Лиара посмотрела на карту. На точку схождения. На Каэр-Морр в центре.
— Сэйла. Восемь дней.
— Я знаю.
— Если через четыре месяца разрывы дойдут до Сердца — что будет с Сердцем?
Сэйла не ответила сразу. Взяла свечу, поправила фитиль. Поставила обратно.
— Оно попытается принять их, — сказала она наконец. — Поглотить. Залечить изнутри. — Пауза. — Первый Ткач там. Внутри. Добровольно.
Лиара поняла.
Она взяла карту. Свернула. Положила под мышку.
— Я нарисую второй экземпляр, — сказала она. — Один — Кайрену. Один — чтобы отправить в город N. Через шёлк. Через что угодно. Ей нужно видеть это.
— Как ты отправишь?
Лиара уже шла к двери.
— Не знаю, — сказала она. — Но Борг придумает.
---
Кайрен вернулся с Ильмом в сумерках.
Северный разрыв закрыли — вдвоём, три часа, Ильм держал периметр пока Кайрен тянул нити. Получилось. Кайрен не сказал, чего это стоило — серебро в висках и руки, которые до сих пор чувствовали натяжение чужих нитей. Ильм тоже не сказал. Они ехали молча, и молчание было нормальным, рабочим.
На площади их ждала Лиара.
Она дала Кайрену карту без предисловий. Он развернул. Посмотрел. Ильм заглянул через плечо — серебряные пряди упали на лоб, он не поправил.
— Это точно? — спросил Кайрен.
— Достаточно точно. — Лиара показала на линии. — Темп я взяла консервативный. Если Таррин и ты закроете разрывы на северном и восточном раньше, чем я считала — у нас больше времени. Если нет.
Кайрен смотрел на точку схождения. На Каэр-Морр в центре карты. На кружки разрывов — маленькие, средние, большие — которые медленно, методично двигались к этой точке.
— Сэйла сказала — Первый Ткач, — произнёс он.
— Да.
Ильм молчал. Серебро в его волосах поймало последний свет — тот, что остаётся над горами уже после заката, бледный и холодный. Он смотрел на карту так, как смотрят, когда видят то, что уже чувствовали, но не могли назвать.
— Четыре месяца, — сказал Кайрен.
— Может раньше.
Рыба у ворот повернула голову. Посмотрела на него. Янтарные глаза в темноте — спокойные, терпеливые. Она стояла там восемь дней. Восьмой вечер.
Кайрен свернул карту. Убрал за пазуху. Почувствовал её тепло рядом с рёбрами — лиарин уголь на плотной бумаге, линии разрывов, точка в центре.
Он поднялся на стену.
Достал шёлк — серебристый, с узором Сердца. Положил на парапет. Лёг ладонями на ткань.
Горы темнели. Башни пели — все семь, ночную ноту, ту, что стелется над площадью и никуда не торопится. Кайрен слышал её позвоночником, плечами, основанием черепа.
Он потянулся.
Не рывком. Не изо всех сил. Просто — открылся. Как открывают окно, когда в комнате стало слишком тесно. Не требование. Приглашение.
Шёлк под ладонями был холодным.
Секунда. Две. Пять.
Потом — тепло. Самое начало тепла, меньше, чем ничего, почти воображение. Из-под ткани, снизу, будто кто-то с другой стороны положил ладони на ту же поверхность.
Кайрен не двинулся. Дышал ровно. Держал.
Тепло росло медленно — не вспышкой, не ударом. Как рассвет. Как то, как нагревается камень на солнце — сначала не веришь, что он стал теплее, потом понимаешь: да, теплее, уже давно.
Она была там.
Не видел её. Не слышал. Но шёлк между ладонями нагрелся до температуры живого, и это было достаточно, это было всё.
Кайрен закрыл глаза.
В кармане — карта. Четыре месяца. Может раньше.
Он держал шёлк и думал: она должна это знать. Должна видеть карту. Должна знать, что у них есть время — но не много. Что Таррин закрывает разрывы, что Ильм видит маршруты, что Лиара рисует, что Борг ставит двадцать первую миску, что Рыба стоит у ворот.
Что нужно скорее.
Шёлк в руках дрогнул — едва, как нить под пальцем. Тепло качнулось и стало меньше.
Она уходит.
Кайрен не отпустил. Ещё секунду. Ещё.
Потом тепло исчезло. Ткань под руками — снова холодная. Обычный шёлк, серебристые нити, лунный свет.
Он открыл глаза.
Площадь внизу — тихая. Окна светились. Борг гасил огонь под котелком. Мира давно спала. Рыба у ворот стояла мордой к дороге, не шевелилась.
Восьмой день.
Кайрен прижал шёлк к груди. Карта за пазухой — бумага, уголь, линии разрывов. Точка в центре.
Четыре месяца.
Он смотрел на дорогу и думал об одном: она должна знать.