Глава 13
Варя зашла в табачку потому что шла мимо и было холодно.
Это была неправда — ноги сами свернули на проспект, сами остановились у двери с облупившейся краской, — но признавать это было незачем. Незачем и некому. Город N умел не спрашивать.
Внутри тесно и тепло. Пятнадцать квадратных метров — стеллажи до потолка, запах табака и дешёвого кофе из термоса за прилавком, и ещё что-то неуловимое, может быть просто тепло от батареи которая здесь наверное не выключается никогда. Маша стояла спиной — перебирала пачки на нижней полке, что-то переставляла, негромко считала. На ней была толстовка с надписью которую Варя не успела прочитать. Тёмные волосы в короткий хвост. Левое запястье открыто — шрамы старые, бледные, уже почти часть кожи.
Не обернулась сразу. Потом обернулась.
Посмотрела на Варю тем взглядом которым смотрят люди привыкшие читать лица — быстро, без задержки, как сканируют и убирают.
— Снова ты, — сказала. Без удивления.
— Снова я.
— Зажигалка кончилась?
— Я не курю.
— Знаю. — Маша вышла из-за прилавка. — Ты её так и не зажгла тогда. Я видела в окно.
Налила из термоса в два стакана — не спросила, просто налила. Один поставила перед Варей. Второй взяла сама, облокотилась на стеллаж.
Кофе был горячим и очень сладким. Варя не любила сладкий. Выпила.
Они молчали — не неловко, просто молчали. За окном проспект жил своим: маршрутка, женщина с собакой, двое с пакетами из «Магнита». Фонарь на углу мигал через равные промежутки — раз, пауза, раз, пауза. Снег шёл мелкий, городской, таял раньше чем долетал до асфальта.
— Я три года не выступала, — сказала Маша. Не Варе — просто в воздух, как говорят когда думают вслух и не ждут ответа. — Писала. Ночью, в блокнот, иногда на чеках из кассы — здесь их много, рулоны. Но выступать — нет.
— Почему?
Маша посмотрела на фонарь который мигал.
— Не потому что плохо писала. И не потому что боялась провала. — Она помолчала. — Боялась что выйду и не вспомню как это делается. Как ноги работают — вперёд, ещё вперёд, открываешь рот. Простые вещи. Но когда долго не делаешь — они перестают быть простыми. Стоишь и думаешь: а вдруг я разучилась? А вдруг это было случайно и больше не повторится?
Варя держала стакан двумя руками. Тёплый.
— И что?
— Подруга сшила мне кардиган, — сказала Маша. — Синий, шерстяной. Я надела его перед выступлением и — не знаю как объяснить. Что-то вспомнилось. Не в голове. В теле. Как будто руки вспомнили что умеют держать микрофон. Ноги вспомнили как идти к краю сцены. — Пауза. — Я вышла. Читала новые стихи. Не те что готовила — те что написала прямо там, пока стояла за кулисами. Про то что собираюсь уйти от человека который убедил меня что я бездарна.
— Ушла?
— Ушла. — Маша допила кофе. — В тот же вечер.
За окном фонарь погас — посреди дня, просто погас. Потом загорелся снова. Маша проводила его взглядом как старого знакомого с непредсказуемым характером.
— Маша. — Варя смотрела на её запястье. — Можно спросить?
Маша проследила взгляд. Не убрала руку.
— Давно, — сказала она. — Очень давно. Когда была совсем плохая. — Голос ровный, без надрыва — так говорят о вещах которые уже не болят, только весят. — Сейчас нормально. Не идеально. Нормально.
— Как ты…
— Как перестала? — Маша чуть улыбнулась — не весело, просто. — Долго. По-разному. Потом однажды поняла что хочу дожить до следующего утра больше чем хочу чтобы стало не больно прямо сейчас. Вот и всё. — Она пожала плечами. — Звучит просто. Не было просто.
Варя молчала.
За стеной табачки жил проспект — маршрутки, голоса, снег который таял. Обычный город. Обычный день. И в этой обычности — женщина которая три года не выходила на сцену, которая носит шрамы как часть себя, которая читает лица незнакомых людей и не спрашивает зачем они пришли.
— Ты не боишься, — сказала Варя. Не вопрос.
— Боюсь, — сказала Маша. — Каждый день чего-нибудь боюсь. Просто иду всё равно. — Она посмотрела на Варю. — Ты тоже боишься. Я вижу.
— Вижу что ты идёшь.
Варя поставила стакан. Встала.
— Спасибо за кофе.
— Заходи.
+++
На улице снег лёг на ресницы и сразу растаял.
Варя шла по проспекту и не думала — просто шла, мимо аптеки с мигающим крестом, мимо книжной лавки Веры где в окне сидела кошка с мятыми ушами, мимо закрытого магазина с пластиковой ёлкой. Ноги знали дорогу. Всегда знали — пять лет по одному маршруту, от остановки до ПВЗ, от ПВЗ до дома, от дома до набережной.
Она думала о Маше.
О кардигане который напомнил телу что оно умеет. О том что Соня сшила его не зная про нити и Ткань — просто потому что поняла что нужно. О том что Маша вышла на сцену не потому что перестала бояться — а потому что пошла всё равно.
Потом думала о примерочной. О зеркале которое стало глубоким. О том что она не решала идти — просто шагнула. Потому что доспех сел идеально и поясница перестала болеть и за стеклом был золотой свет, и она пять лет ждала чего-то не зная чего, и вот оно было — прямо перед ней.
Потом перестала думать.
Остановилась посреди тротуара. Люди шли мимо. Никто не смотрел — город N умел не замечать.
Что-то сдвинулось.
Не мысль — что-то глубже. Там где живут вещи которые знаешь до того как понимаешь что знаешь. Как знала каждую ячейку в ПВЗ не потому что учила — потому что чувствовала. Как знала что Рыба фыркает когда довольна. Как знала в какой момент разрыв начинает затягиваться сам.
Она не додумала до конца. Отпустила. Пошла дальше.
Под свитером доспех был тёплым.
+++
В это время в Каэр-Морре Эсса сидела на полу и рисовала третий экземпляр карты.
Первый — Кайрену. Второй — Боргу. Третий — на случай если понадобится ещё один способ, ещё один человек, ещё одна попытка. Борг учил её так: всегда иметь запасной котелок. Всегда знать где второй выход.
Уголь шёл по бумаге. Кружки, линии, даты. Три линии которые каждый раз сходились в одном месте сколько бы раз она их ни перерисовывала.
Четыре месяца. Может раньше.
За окном башни пели дневную ноту — тихую, фоновую, ту которую перестаёшь замечать когда живёшь рядом. Эсса её замечала. Всегда замечала — она вообще замечала звуки раньше чем слова, это было её устройство.
Сегодня в пении башен было что-то чуть другое. Едва — на границе слышимого. Как будто седьмая, самая глубокая, пела чуть напряжённее. Как струна которую натягивают.
Эсса положила уголь. Прислушалась.
Башни пели.
Седьмая — чуть напряжённее.
Она взяла уголь обратно. Написала в углу карты дату и время. Добавила пометку — одно слово, маленькими буквами, чтобы не забыть.
«Слушать».
За окном дорога уходила вниз с горы. У ворот стояла Рыба — мордой к перевалу, янтарные глаза, девятый день.
Эсса смотрела на карту.
Четыре месяца.
Варя не знала.