Том 3. Глава 14. Синяя лента

Таррин почувствовал разрыв раньше чем увидел.

Золотая рука начала тянуть — не больно, просто настойчиво, как тянет компас к северу. Он ехал с Ильмом по восточному тракту, утро было серым и холодным, лошади шли ровно, и вдруг рука потянула влево — к холмам, к перелеску где берёзы стояли голые и белые как кости.

— Туда, — сказал Таррин.

Ильм не спросил откуда он знает. За три недели совместных выездов они научились не спрашивать такие вещи.

Свернули с тракта. Трава под копытами — жёсткая, промёрзшая, хрустела как битое стекло. Холм, потом ещё один, потом перелесок — и запах. Таррин знал этот запах: горелая нить, озон, что-то похожее на грозу но без грозы. Запах разрыва.

Они увидели его одновременно.

Не в небе — в земле. Это было хуже. Небесные разрывы Таррин уже умел читать — видел где концы нитей, знал как тянуть. Земляные были другими: уходили вниз, в корни, в камень, в то что держит мир снизу. Этот был шириной в три шага и пульсировал — медленно, как дышит что-то живое и нездоровое.

По краям земля потрескалась. Трава вокруг была мёртвой — не просто пожухшей, а именно мёртвой, серой, как будто из неё вытянули всё что делало её травой.

— Большой, — сказал Ильм.

— Вижу.

— Больше чем тот у деревни Марфы.

— Вижу, Ильм.

Таррин спешился. Отдал повод Ильму — тот принял молча, удержал обеих лошадей. Животные не хотели стоять близко к разрыву: переступали, прижимали уши, смотрели в сторону. Ильм держал крепко и говорил им что-то тихое, своё.

Таррин подошёл к краю.

Золотая рука светилась — сама по себе, без его усилий, просто реагировала на близость разрыва как реагирует металл на магнит. Линии на коже шли от запястья к локтю, от локтя к плечу. Варя говорила: это не твоя рука светится — это Ткань через тебя. Ты проводник, не источник. Таррин тогда кивнул и не до конца понял. Сейчас понимал.

Он присел на корточки у края. Смотрел.

Внутри разрыва — темнота, но не пустая. Живая темнота, та в которой что-то движется. Нити вокруг были стянуты внутрь — как затягивает воронка, медленно, неостановимо. Таррин считал: семь нитей к краю, три уже внутри, потеряны. Четыре ещё держатся — едва, на последнем натяжении.

Четыре нити. Это было плохо.

У деревни Марфы было шесть и он закрыл один. Здесь — четыре и они уходят прямо сейчас.

Таррин оглянулся на Ильма.

— Сколько у нас времени пока они уйдут?

Ильм смотрел на разрыв тем взглядом которым смотрят картографы — оценивая, измеряя. Серебро в его волосах поймало серый утренний свет.

— Час, — сказал Ильм. — Может меньше.

— Значит сейчас.

Таррин снял перчатку с золотой руки. Положил её на траву — туда где трава была ещё живой, у самой границы мёртвой зоны. Выдохнул. Закрыл глаза.

Варя учила: не тянуть. Слушать. Нить сама говорит куда ей надо — Сонины слова, Варя их повторила, они прижились. Таррин не сразу понял что это значит — думал про слушать это метафора. Потом понял что буквально. Нити говорят — не словами, но говорят. Натяжение, температура, направление. Язык без слов.

Он открыл золотую ладонь над разрывом. Лёг ею в воздух над темнотой — не касаясь, просто — рядом.

Слушал.

Первая нить была холодной и шла на запад — к старому дубу на краю перелеска, Таррин чувствовал его через нить как чувствуют дерево рядом когда закрываешь глаза. Он взял её — осторожно, двумя пальцами, как берут что-то хрупкое — и повёл. Медленно. Нить сопротивлялась — воронка тянула обратно, и Таррин тянул в сторону, и это было похоже на перетягивание каната где противник невидим и весит больше.

Нить встала на место. Щёлкнула — Таррин почувствовал это всей рукой, до плеча.

Одна.

Он уже знал что дальше будет хуже. При первой нити тело ещё свежее, ещё есть запас. При четвёртой — руки трясутся и перед глазами плывёт и хочется лечь прямо здесь на мёртвую траву и не двигаться. Он это знал. Он через это уже проходил.

Вторая нить — тёплая, шла вниз, в корни берёзы рядом. Таррин тянул, воронка тянула, берёза скрипнула — буквально, деревянным скрипом, как будто почувствовала. Нить встала. Два.

Третья — самая длинная, уходила к холму, к камню который там лежал, наверное, с начала мира. Эту Таррин тянул долго — она не хотела, упиралась, скользила из пальцев. Он поменял угол. Поменял ещё раз. Нашёл — не силой, чуть отпустил и дал ей самой найти направление. Она нашла. Три.

Пауза.

Таррин стоял на коленях — не заметил когда опустился — и дышал. Руки дрожали. В ушах шумело. Перед глазами — не темнота, что-то другое, серебристое мельтешение которое бывает когда перерасходуешь.

— Таррин, — сказал Ильм. Голос ровный, но в нём что-то — не тревога, что-то точнее.

— Вижу, — сказал Таррин. — Одна осталась.

— Она уходит.

— Вижу.

Четвёртая нить была уже наполовину внутри — темнота разрыва тянула её и почти победила. Таррин смотрел на неё и думал: если отпустить эту, разрыв не закроется. Он будет расти. Медленно, но будет. И придётся возвращаться. И следующий раз будет хуже.

Он положил золотую ладонь на землю.

Не в воздух — прямо на землю, на мёртвую серую траву у края. Почувствовал холод, твёрдость, потом — глубже — что-то ещё. Ткань под землёй. Не рваная — живая, натянутая, испуганная как живое существо которое держится из последних сил.

Он не тянул четвёртую нить.

Он просто — держал руку на земле. И слушал.

Нить дрогнула.

Потом — медленно, очень медленно — начала двигаться сама. Не к воронке. В сторону. К якорю которого Таррин не видел но который нить знала — старый, глубокий, надёжный. Корень или камень или что-то ещё более старое.

Нить встала на место.

Разрыв закрылся — не сразу, постепенно, как затягивается порез. Темнота схлопнулась, земля дрогнула, мёртвая трава по краям зашевелилась как будто вспомнила что умеет быть живой.

Тишина.

Таррин сидел на земле. Не на коленях — совсем сел, ноги вперёд, руки на коленях. Золотая рука остыла — линии погасли, просто рука, просто кожа. Он смотрел на место где был разрыв. Земля там была потемневшей, примятой. Завтра прорастёт — он это знал уже, видел как это бывает.

Ильм подошёл. Встал рядом. Молчал — умел молчать правильно, без давления, просто был рядом.

— Четыре, — сказал Таррин наконец.

— Четыре.

— У Марфы было шесть и одна ушла. Здесь четыре и все закрыл. — Таррин смотрел на свою руку. — Не знаю хорошо это или плохо.

— Хорошо, — сказал Ильм.

— Откуда ты знаешь?

— Ты не лёг. — Ильм посмотрел на него сверху вниз. Серебро в волосах, серый свет, спокойное лицо. — В прошлый раз лёг. Сейчас сидишь.

Таррин подумал. Это была правда.

— Ильм.

— М.

— Скажи Эссе.

Пауза.

— Что сказать Эссе?

— Что я сидел. Не лёг. — Таррин поднялся — медленно, опираясь на здоровую руку. Ноги держали. — Она поймёт.

Ильм смотрел на него секунду. Потом кивнул — серьёзно, как кивают когда поручение важное.

Они вернулись к лошадям. Таррин надел перчатку. Взял повод — руки не дрожали, это было хорошо. Устали, но не дрожали.

Дорога назад шла через перелесок, мимо белых берёз, мимо старого дуба к которому он привязал первую нить. Таррин смотрел на дуб когда проезжал мимо. Дуб стоял как стоял — огромный, спокойный, с корнями которые уходили глубже чем можно представить. Нить была там. Держалась.

— Ильм, — сказал Таррин на выезде с тракта.

— М.

— Этот разрыв был ближе к Каэр-Морру чем прошлые.

Ильм молчал. Смотрел на дорогу.

— Я видел, — сказал он наконец.

— Значит они движутся.

— Да.

Они ехали молча. Копыта стучали по мёрзлой земле — ровно, размеренно. Небо над горами было серым и низким, облака шли с севера.

Таррин думал о Варе. О том что она там, в городе N, и не знает. О том что Эсса рисует карту и линии сходятся в одной точке. О синей ленте на запястье — потрогал через перчатку, почувствовал узел. Эсса завязала крепко.

— Ильм.

— М.

— Как думаешь, она скоро вернётся?

Ильм долго молчал. Смотрел на дорогу — туда где она поднималась на холм и за холмом начинался следующий перегон до Каэр-Морра.

— Рыба стоит у ворот, — сказал он наконец.

— И что?

— Рыба зря не ждёт.

Таррин смотрел на дорогу. На холм впереди. За холмом — ещё один, и ещё, и потом башни Каэр-Морра, семь голосов которые он слышал уже издалека когда возвращался.

Рыба зря не ждёт.

Он натянул повод чуть сильнее. Лошадь пошла быстрее.