Глава 2
Кайрен проснулся до рассвета.
Двенадцать лет пограничной службы — тело помнило. Та минута, когда темнота начинает сереть. Раньше он вставал и шёл проверять посты. Теперь — стоял на стене и ждал, пока город проснётся под ним.
Он повернул голову. Подушка рядом — смятая. Вмятина от её головы ещё держала форму. Он положил на неё ладонь. Ткань была холодной.
Оделся. Застегнул куртку. Пальцы задержались на последней пуговице — деревянная, вырезанная Боргом из яблоневого сука, потому что старая оторвалась, а новых в Каэр-Морре не делали. Борг вырезал шесть штук за вечер. Раздал всем. Кайрен получил свою молча, и Борг не стал ничего говорить, и это было правильно.
Вышел.
***
Восточный участок стены. Отсюда — дорога к воротам, горы, перевал. Белый камень парапета тёплый под руками. Всегда тёплый. Сердце дышало внизу, и его тепло поднималось по стенам, по лестницам, по камням. Зимой на парапете не бывало инея. Летом он не раскалялся. Ровное тепло — как от печи, в которой угли остыли до правильной температуры и держат её часами.
Рассвет разливался над горами. Золотой, потом рыжий.
Башни запели — одна за другой. Семь голосов. Седьмая, самая глубокая, вступила последней и легла в основание, и остальные шесть опёрлись на неё, как стропила опираются на балку.
Кайрен стоял и смотрел на дорогу.
Пустая. Утренняя пыль на ней не тронута. Ни следа, ни тени.
Она говорила — день. Один день в городе N. Мама, пирог, голубая чашка. Вернётся к вечеру. Ладонь на стекло, золотой свет, шаг — и вот она, на площади, с рюкзаком, в котором банка мёда, обёрнутая Лениным полотенцем.
Кайрен положил руки на парапет. Камень грел ладони.
Ждал.
***
Площадь внизу просыпалась медленно.
Борг вышел первым. Котелок в одной руке, черпак в другой. Поставил котелок на длинный стол. Вернулся в дом. Вынес миски — стопкой, прижав подбородком верхнюю. Разложил. Двадцать мисок. Двадцать одну — последнюю поставил с края, отдельно. Накрыл тряпицей.
Кайрен видел это сверху. Видел, как Борг задержал руку над двадцать первой миской. На секунду. Потом убрал и пошёл за хлебом.
Усач прошёл к конюшне. Доска на плече. Молоток у пояса. Створка левых ворот перекосилась вчера — петля ослабла. Усач посмотрел на петлю. Потрогал. Ушёл за инструментом. Вернулся с другой доской и двумя гвоздями в зубах. Через десять минут створка стояла ровно.
Эсса выбежала из дома с охапкой кистей. Половина выпала. Она собрала, уронила снова, подобрала, прижала к груди и побежала к южной башне. На стене башни вчерашний рисунок — синий с охрой, незаконченный: птица с расправленными крыльями, одно крыло длиннее другого. Эсса залезла на стремянку и взялась за второе крыло.
Мира вышла позже всех. В Эссином платье с закатанными рукавами. Тихоня в кулаке. Она села за стол, положила жука рядом с миской и ждала каши с видом человека, у которого утро устроено правильно: сначала каша, потом всё остальное.
Борг налил ей первой. Мира попробовала. Подняла голову.
— Корицы мало.
— Учту, — сказал Борг.
Обычное утро. Двадцать человек. Длинный стол. Миска с края, накрытая тряпицей.
Кайрен стоял на стене и смотрел.
***
К полудню пришла Тиль.
Поднялась по лестнице — лёгкая, быстрая. Караванный ритм в каждом шаге. Села на парапет, свесила ноги наружу. Посмотрела на дорогу. На Кайрена. На его руки, лежащие на камне.
— Задерживается, — сказала она.
Молчание.
— В Каэр-Тале она задерживалась на два дня. Переговоры с Велланом. Мы ждали. Пришла.
— Это другое.
— Чем?
Кайрен не знал, как объяснить то, что чувствовал затылком, тем местом между лопаток, которое двенадцать лет на границе научилось различать: за спиной кто-то есть или за спиной пусто.
Серебро в волосах — материнское. Способность слышать Ткань. Вторым слухом, тем, который различает присутствие. Два месяца он слышал Варю. Как слышишь дыхание за закрытой дверью.
Сегодня за дверью было пусто.
— Нити молчат, — сказал он.
Тиль перестала болтать ногами.
— Молчат?
— Пусто. Тихо. Как будто она не... — Он остановился. Сжал пальцы на парапете. — Она жива. Я чувствую. Но далеко. Дальше, чем бывало.
Тиль смотрела на него. Деловое выражение сошло с её лица. Под ним — другое. То, с которым она рассказывала про деда, потерявшего караван на южном перевале.
— Я скажу Сэйле, — сказала Тиль. — Пусть проверит Сердце.
— Вчера проверяла. Всё было ровно.
— Вчера — вчера.
Она встала. Отряхнула штаны. Пошла вниз. Шаги по лестнице — быстрые. Тиль не бегала. Тиль ускорялась.
***
Полдень сменился послеполуденным светом. Тени от башен повернулись. Площадь жила своей жизнью — Усач чинил ставень на третьем доме, Ильм сидел на крыльце и читал, Эсса дорисовала второе крыло и спустилась за синей краской.
Борг принёс на стену хлеб и кусок сыра. Поставил на парапет. Рядом — кружку с водой. Постоял.
— Поешь, — сказал он.
Ушёл. Не оглянулся.
Кайрен съел хлеб. Сыр был твёрдый, солоноватый — из южных предгорий, Тиль привезла на прошлой неделе. Запил водой. Кружка была тёплой от камня.
Миска с края стола внизу стояла нетронутой. Тряпица чуть сдвинулась от ветра. Борг не убирал.
***
К вечеру Сэйла поднялась на стену.
Чернильные пальцы, чернильное пятно на скуле. Она встала рядом и молчала минуту — смотрела на горы, на закат, на дорогу. Потом заговорила:
— Сердце в порядке. Ритм ровный. Башни поют. Нити не рвутся.
— Но?
— Я чувствую натяжение. Вот здесь, — она показала руками что-то маленькое, сжатое, — в том месте, где Ткань выходит за пределы нашего мира. Где проходы. Всё стянулось. Как мышца, которая свелась и не отпускает.
— Зеркало?
— Если проход был через предмет — да. Предмет мог перестать работать. Но, Кайрен, — она посмотрела на него, — я не знаю механизм. Варя проходила через что-то в своём мире. Я это видела в нитях, но не могу повторить. Ни прочитать, ни починить отсюда.
— Что можешь?
— Наблюдать. Записывать. Если натяжение изменится — узнаю первой.
Кайрен кивнул.
Сэйла постояла ещё минуту. Потом тронула его за плечо — коротко, быстро, как трогают, когда не умеют утешать, но считают нужным. И ушла.
***
Закат красил горы. Рыжий, потом тот цвет, для которого нет слова.
Башни запели вечернюю ноту. Семь голосов — тягучие, низкие. Вчера они слушали вместе. Его рука держала её руку. Перед закатом она сказала: «Завтра — выходной. Мама. Пирог. Вернусь к вечеру.» Он кивнул. Она спустилась со стены.
Сейчас его правая рука лежала на парапете. Пустая.
Он закрыл глаза. Потянулся — тем, что было глубже тела, материнским серебром в крови. Потянулся к Ткани, к тому месту, где он слышал Варю два месяца подряд.
Пусто.
Нет. На самом краю. Дрожь. Тонкая, едва различимая вибрация. Пульс на запястье, когда прижимаешь пальцы слишком слабо и не уверен — бьётся или кажется.
Бьётся.
Жива. Далеко. Дальше, чем когда-либо. Что-то закрылось между ними. Дорога, по которой она ходила четыре месяца, перестала пускать.
Кайрен открыл глаза. Выдохнул.
Внизу скрипнула створка конюшни. Рыба вышла сама. Толкнула мордой дверь и вышла. Каурая, бронзовый отлив в лунном свете. Прошла через площадь — медленно, тяжело, копыта по белому камню. Мимо стола. Мимо нетронутой миски. К воротам.
Встала. Развернулась мордой к дороге. Янтарные глаза в лунном свете.
Кайрен смотрел на неё сверху. Рыба смотрела на дорогу.
Она не двигалась. Он не двигался.
Луна висела над горами. Семь башен допевали вечернюю ноту. Последний звук лёг на площадь и остался лежать — тёплый, низкий, ничей.
Кайрен считал.
Один день.