Глава 6
На третий день Кайрен накрыла бессоница. Тело, которое двенадцать лет просыпалось до рассвета, теперь отказывалось засыпать вовсе. Он лежал на кровати, смотрел в потолок, слушал башни и считал. Три дня. Семьдесят два часа. Нить между ними — тонкая, на грани слуха — держала. Он проверял каждый час: закрывал глаза, тянулся. Дрожь. Тепло. Жива.
Но дрожь слабела.
На третье утро он встал до рассвета, оделся и пошёл не на стену. В архив.
***
Архив Каэр-Морра занимал подвал под южной башней. Три комнаты, каменные стены, полки до потолка. Пыль, сухой воздух, запах старой кожи и чернил, которым было больше лет, чем всем живущим в городе.
Сэйла была здесь с первого дня.
Кайрен нашёл её за дальним столом. Вокруг — стопки свитков, раскрытые книги, листы с её записями. Чернильные пальцы, чернильное пятно на лбу — провела рукой, забыла. Три свечи горели вокруг неё, и воск натёк на стол, на бумагу, на переплёт ближайшей книги.
Она не подняла головы, когда он вошёл.
— Садись, — сказала она. — Я нашла кое-что.
Кайрен сел. Табуретка была жёсткой, низкой — для человека, который сидит часами и забывает о теле. Сэйлина табуретка.
— Записи Хранителей за последние сорок лет, — сказала Сэйла. Перевернула страницу. — Протоколы вывоза артефактов из Каэр-Морра. Перед запечатыванием. Три списка. Один — официальный, за подписью тогдашнего Верховного. Второй — дополнительный, подписан казначеем. Третий...
Она подняла голову. Глаза красные от свечного света и трёх ночей без сна.
— Третьего нет.
— Как — нет?
— Ссылка на третий список есть в протоколе. «Опись дополнительная, составлена клерком М., передана в хранение». Самого списка — нет. Нигде. Я проверила все три комнаты. Каждую полку. Каждый ящик.
— Клерк М., — повторил Кайрен.
— Клерк М. Без имени. Без должности. Просто буква.
Кайрен смотрел на запись. Желтоватая бумага, выцветшие чернила. «Клерк М.» Буква, за которой стоял человек. Человек, который сорок лет назад оформлял бумаги в городе, который вот-вот запечатают.
— Что было в третьем списке?
— Не знаю. Но в первых двух — всё учтено. Каждый артефакт, каждый свиток, каждая вещь. Кроме одного.
Сэйла вытащила из-под стопки лист — свой, с записями. Развернула.
— Доспех Вестницы Таэль. Последний перед Варей. Упомянут в протоколе запечатывания: «Доспех — на хранение, передать в фонд Совета». В фонде Совета — нет. В описях первой и второй — нет. Нигде — нет. Как будто его не существовало.
Кайрен выпрямился на табуретке. Позвоночник — прямой, плечи назад. Поза солдата, который услышал приказ.
— Доспех, в котором пришла Варя.
— Да.
— Который попал к ней через коробку. В её мире. В пункте выдачи.
— Да.
— Кто-то вынес его из Каэр-Морра. До запечатывания. И не внёс в опись.
— Клерк М., — сказала Сэйла. — Который составлял третий список. Которого нет.
***
Кайрен шёл через площадь к залу Совета. Утро — раннее, холодное. Борг ещё не вынес котелок. Усач спал. Эсса спала. Мира спала, с Тихоней под подушкой.
Рыба стояла у ворот. Третий день. Не уходила. Усач приносил ей сено — она ела, пила, но не двигалась. Стояла мордой к дороге. Янтарные глаза. Ждала.
Кайрен прошёл мимо неё. Остановился. Положил руку ей на шею. Каурая шерсть — тёплая, жёсткая. Рыба повернула к нему голову. Посмотрела. Фыркнула — коротко, хрипло. Не одобрение. Требование.
— Знаю, — сказал он. — Ищу.
Пошёл дальше.
***
Зал Совета. Четыре стула из семи. Вейгар — в центре, на месте Доррана. Сидел уже, хотя рассвет только начинался. Шрам через пол-лица белел в сером свете. Перед ним — карта Сэйлы, карта Лиары, три донесения с восточного рубежа.
Ольм — справа. Обветренное лицо, руки на коленях. Приехал вчера из своей провинции. Три деревни без воды. Два новых разрыва.
Морг — слева. Сидел с прямой спиной. Руки на столе. Дрожали. Всегда дрожали.
— Доброе утро, — сказал Вейгар. — Садись.
Кайрен не сел.
— Мне нужен доступ к архивам Совета в Каэр-Тале, — сказал он. — Протоколы запечатывания Каэр-Морра. Полные. Все три описи.
Вейгар поднял бровь. Одну — вторая пряталась за шрамом.
— Зачем?
— Доспех Вестницы пропал из описей сорок лет назад. Кто-то вынес его. Клерк, обозначенный буквой М. Третья опись исчезла. Если доспех попал в мир Вари не случайно — значит, кто-то знал о проходах. И этот кто-то оставил след в документах.
Морг шевельнулся. Едва — сдвинул правую руку на столе. На сантиметр. Кайрен заметил.
Вейгар посмотрел на Ольма. Ольм кивнул.
— Доступ будет, — сказал Вейгар. — Отправлю запрос в Каэр-Тал сегодня.
— Не запрос. Я поеду сам.
— Кайрен...
— Вестница не вернулась. — Кайрен стоял перед тремя Хранителями, и его голос был ровным, как был ровным все двенадцать лет на границе, когда отдавал приказы людям, которые могли не вернуться. — Три дня. Связь через нити слабеет. Что-то закрылось между мирами. Если ответ в архивах Каэр-Тала — я найду его там.
— А если не в архивах? — спросил Морг.
Кайрен повернулся к нему. Медленно. Морг сидел на своём стуле, руки на столе, пальцы подрагивали мелкой дрожью. Лицо — то лицо, которое забываешь через минуту. Одежда — серая, одна и та же. Глаза — неподвижные, маленькие.
— Тогда я буду искать в другом месте, — сказал Кайрен. — Но начну с архивов. Потому что клерк М. существовал. Клерк М. имел доступ к артефактам Вестницы. И клерк М. сделал что-то, чего не внёс ни в одну опись.
Морг не отвёл взгляда. Его правая рука дрожала сильнее — указательный палец бил по столу мелкой дробью, и он прижал его левой рукой. Жест, который Кайрен видел у допрашиваемых на границе. Жест человека, который контролирует тело и теряет контроль.
— Клерк М. мог быть кем угодно, — сказал Морг. — Сорок лет назад. Люди умирают, Кайрен. Бумаги теряются.
— Бумаги теряются, — повторил Кайрен. — Доспехи — нет. Доспех Вестницы — вещь, которую невозможно потерять. Можно только спрятать. Или вынести.
Морг замолчал. Его рука дрожала под левой ладонью. Кайрен видел белые костяшки — и левой, и правой. Два кулака, сжатых так, что кровь ушла из пальцев.
— Вейгар, — сказал Кайрен. — Разрешение на доступ к архивам. Сегодня.
— Будет, — сказал Вейгар. — Но ты нужен здесь. Восточный рубеж. Два новых разрыва. Таррин не справится один.
— Таррин справился вчера. Справится завтра. Ильм — рядом. Эсса — рядом. Они готовы.
— Они дети, — сказал Ольм.
— Они Ткачи. — Кайрен посмотрел на Ольма. — Первые за триста лет. Они готовы. Я — нет. Не для стены. Для другого.
Вейгар молчал. Долго. Шрам на его лице менял форму в утреннем свете — из белого стал розовым.
— Три дня, — сказал Вейгар. — В Каэр-Тал и обратно. Если не найдёшь...
— Найду.
— Если не найдёшь — вернёшься и будешь здесь. Рубеж важнее архивов.
Кайрен кивнул. Повернулся. Пошёл к двери.
— Кайрен, — позвал Морг.
Кайрен остановился. Не обернулся.
— Бывают вещи, которые лучше не находить, — сказал Морг.
Кайрен обернулся. Посмотрел на него — на дрожащие руки, на серое лицо, на глаза, в которых страх сидел так глубоко, что стал частью радужки.
— Бывают, — сказал Кайрен. — Но не эта.
Вышел.
***
В конюшне он седлал лошадь — не Рыбу, серого мерина по кличке Камень. Рыба стояла у ворот и смотрела на него. Не одобряла. Не возражала. Ждала свою.
Тиль нашла его у стойла. Прислонилась к дверному косяку. Скрестила руки.
— Едешь в Каэр-Тал.
— Да.
— Три дня пути. Шесть — туда и обратно.
— Вейгар дал три.
Тиль хмыкнула. Короткий звук — между насмешкой и уважением.
— Борг сказал мне кое-что, — сказала она.
Кайрен затянул подпругу. Камень переступил. Тяжёлый, надёжный, без Рыбиного характера.
— Борг был в её мире. В городе N. Он ходил на рынок. С подругой Вари — швеёй. Она его водила. — Тиль помолчала. — Специи, ткани, еда. Всё дешевле, чем у нас. В разы. Шёлк из Ихора Тиль везёт через Хребет три недели. Там — в лавке, на прилавке, за медяки.
Кайрен выпрямился. Посмотрел на неё.
— Тиль.
— Я не про торговлю. Я про проход. — Тиль отделилась от косяка. — Если проход откроется — это не просто дорога домой для Вари. Это торговый маршрут. Специи, ткани, вещи, которых у нас нет. Я посчитала. Один караван через проход равен десяти через Хребет. По марже — двадцати.
— Ты считаешь маржу, пока Варя застряла.
— Я считаю маржу, потому что маржа — причина, по которой Совет даст тебе не три дня, а десять. Если правильно объяснить. — Тиль посмотрела на него. — Кайрен. Проход между мирами — это не личное дело Вестницы. Это будущее Каэр-Морра. Шестьдесят человек через год — я говорила. С проходом — сто. Двести. Город.
Кайрен стоял у стойла. Рука на подпруге. Серый мерин дышал ровно.
Тиль была права. Он это знал. Она всегда была права, когда считала. Караванщица. Дочь контрабандистки. Внучка человека, который умел превращать тропу в дорогу, а дорогу — в деньги.
— Я еду за Варей, — сказал он.
— Я знаю. — Тиль улыбнулась. Короткой улыбкой, которая означала: я тебя вижу, ты идиот, но правильный идиот. — Но когда будешь говорить с архивариусами — помни, что проход стоит дороже, чем любовь. Для Совета. Для них.
Она ушла. Шаги — лёгкие, быстрые. Караванный ритм.
Кайрен вывел Камня из конюшни. На площади — Борг. Уже с котелком. Поставил на стол. Посмотрел на Кайрена в седле.
— В Каэр-Тал?
— Да.
Борг кивнул. Ушёл в дом. Вернулся с мешком — хлеб, сыр, сушёное мясо, фляга с водой.
— Не знаю, сколько дней, — сказал Кайрен.
— На пять, — сказал Борг. — Если больше — ешь траву.
Он привязал мешок к седлу. Рука задержалась на ремне.
— Кайрен.
— Да.
— Шёлк. Тот, серебристый. Который Соня дала мне для Линн. — Борг стоял рядом с лошадью, большой, молчаливый, и его лицо было таким, каким Кайрен видел его один раз — когда Борг рассказывал про горную мяту. — Он пах мятой. Для меня. Соня не чувствовала.
— И?
— Если ткань из того мира чувствует наш — может, ткань из нашего мира чувствует тот. Может, Варя пробует пройти не с той стороны. Может, ей нужна наша ткань. Наши нити. Отсюда.
Кайрен смотрел на него.
— Я повар, — сказал Борг. — Не Ткач. Но я знаю, как работает тесто. Оно поднимается, когда закваска с двух сторон. Не с одной.
Кайрен сжал поводья.
— Скажи Сэйле, — произнёс он. — Про закваску. Про две стороны. Пусть подумает.
— Скажу.
Кайрен тронул Камня. Ворота Каэр-Морра — открытые, белый камень. Рыба стояла рядом с воротами. Посмотрела на него. На мерина. Фыркнула — презрительно, по-хозяйски. Не одобрила замену.
— Вернусь, — сказал он ей.
Рыба отвернулась. К дороге. Ждала свою.
Кайрен выехал из ворот. Дорога — пустая, утренняя пыль. Горы впереди. Перевал. Каэр-Тал — три дня пути.
В седле он закрыл глаза. На секунду. Потянулся.
Дрожь. Далёкая. Тёплая. Слабее, чем вчера. Слабее, чем позавчера.
Держит.
Он открыл глаза. Пустил Камня рысью.
***
В Каэр-Морре, на площади, Борг ставил двадцать первую миску на край стола. Накрывал тряпицей. Мира вышла к завтраку, посмотрела на миску.
— Это для Вари?
— Да.
— Она не ест кашу холодной.
— Знаю.
— Тогда зачем ставишь?
Борг посмотрел на девочку. Шестилетнюю, с тёмными глазами отца, с Тихоней в кулаке, с вопросом, на который у него не было ответа, годного для шестилетних.
— Потому что утром должна стоять тарелка, — сказал он. — Чтобы знала, что её ждут.
Мира подумала. Серьёзно, долго — так думают дети, когда решают, поверить или нет.
— Ладно, — сказала она. — Тогда корицы побольше. Она любит с корицей.
— Откуда ты знаешь?
— Таррин сказал.
Борг насыпал корицы. Мира села за стол. Положила Тихоню рядом с миской. Начала есть.
В южной башне Таррин собирал рюкзак. Золотая рука мерцала ровно — утренний ритм. Эсса стояла в дверях. Синяя лента в руке.
— Опять? — спросил Таррин.
— Опять. — Эсса протянула ленту. — Для удачи.
— Ты знаешь, что я не верю в удачу.
— Знаю. Поэтому — для меня. Чтобы я знала, что ты взял.
Таррин посмотрел на ленту. На Эссу. На её руки — вечно перепачканные краской, с синим под ногтями, с охрой на костяшках.
Взял ленту. Завязал на запястье. Поверх золотой руки. Синее на золотом.
— Еду с Ильмом, — сказал он. — Разрыв на восточном тракте. Рядом с деревней Марфы.
— Большой?
— Сэйла говорит — средний. Но растёт.
— Справишься?
Таррин затянул рюкзак. Закинул на плечо.
— В прошлый раз — справился.
— В прошлый раз ты вернулся белый и руки тряслись.
— В этот раз буду розовый. — Он улыбнулся. Криво, быстро, по-мальчишески. — Ильм видит карту. Я прокладываю маршрут. Мы — команда. Справимся.
Эсса не улыбнулась. Стояла в дверях, шестнадцатилетняя, с краской на руках и чем-то в глазах, что было старше шестнадцати.
— Таррин.
— М.
— Вернись.
Простое слово. Два слога. Таррин слышал его от Вари — в другой форме, в другое время. «Я всегда возвращаюсь. Спроси Рыбу.»
— Вернусь, — сказал он. — Спроси Рыбу.
Эсса фыркнула. Похоже на Рыбу. Это было семейное — все в Каэр-Морре начинали фыркать. Борг, Усач, теперь Эсса. Рыба заражала.
Таррин вышел на площадь. Ильм ждал у коновязи. Худой, четырнадцатилетний, серебро в волосах — без шапки, на солнце. Два месяца назад он красил серебро хной. Сейчас — нет.
Они сели на лошадей. Выехали из ворот. Рыба посмотрела на них. Посмотрела на дорогу. Отвернулась.
Не они. Ждала другую.
***
В каморке за залом Совета, в комнате, которую Морг занимал двадцать лет, было темно. Ставни закрыты. Свеча не горела. Морг сидел на кровати — узкой, жёсткой, с серым одеялом — и смотрел на свои руки.
Они дрожали. Всегда дрожали. Двадцать лет — с того дня, когда он шагнул в свет и оказался в месте без нитей, без Ткани, без воздуха, которым можно дышать. Не физически — воздух был. Но в нём не было ничего живого. Гладкий, мёртвый, пустой мир. Стеллажи с коробками. Гул машин. Свет — мертвенный, белый, от ламп, которые не горели, а просто были.
Он поставил коробку на ленту. Лента поехала. Он убежал.
Двадцать лет.
Кайрен сказал «клерк М.». Сэйла нашла протокол. Третьей описи нет — потому что Морг сжёг её в печи, в эту самую каморку, двадцать лет назад, ночью, с дрожащими руками, страница за страницей. Пепел вымел. Печь вычистил.
Двадцать лет он жил с этим. Голосовал против Вари — потому что каждый раз, когда смотрел на доспех, видел коробку. Свою коробку. Ту, которую поставил на ленту в чужом мире и которая каким-то образом — логистика? судьба? случайность? — доехала до пункта выдачи заказов и легла на стойку перед девушкой с кругами под глазами.
Он не знал, как это произошло. Не понимал. Не хотел понимать. Хотел одного: чтобы не узнали.
Кайрен сказал: «Клерк М. существовал.»
Морг поднял руки. Посмотрел на них в темноте. Дрожь. Мелкая, постоянная. Двадцать лет.
Если Кайрен найдёт в Каэр-Тале копию третьей описи — а копии были, Морг помнил, копии всегда были, он сжёг свою, но архив Совета в Каэр-Тале хранил дубликаты, — если найдёт...
В описи — имя. Полное. Морг. Должность — клерк третьего разряда. Приписка: «Ответственный за вывоз артефактов из хранилища 7. Доспех Вестницы Таэль — передан в фонд Совета.»
Передан. Он написал «передан». Потому что собирался передать. А потом — не передал. Потому что коробка стояла в углу, и он забыл, или спрятал, или решил подождать, и подождал, и подождал ещё, и прошло сорок лет.
Морг лёг на кровать. Серое одеяло. Жёсткая подушка. Потолок — каменный, низкий. В щели между камнями — паутина. Паук жил здесь давно. Морг не трогал его. Единственное живое существо, которое знало о Морге больше, чем Совет.
Он закрыл глаза.
Бирка. В кармане. Та самая — маркировочная, снятая с коробки сорок лет назад. Бумага истёрлась, надпись нечитаема. Он носил её с тех пор. Каждый день. В левом кармане. Иногда доставал, смотрел. Буквы давно исчезли. Осталась только бумага — тонкая, мягкая, тёплая от тела.
Он достал её сейчас. Покрутил в пальцах. Дрожащих пальцах.
Если Кайрен найдёт — что тогда? Наградят? Накажут? Он спас Тариэль — случайно, в панике, не зная что делает? Или едва не уничтожил два мира — случайно, в панике, не зная что делает?
Он не знал. Не узнает. Умрёт с этим вопросом.
Морг убрал бирку в карман. Повернулся на бок. Закрыл глаза.
Руки дрожали.
***
На восточном тракте, в четырёх часах верхом от Каэр-Эллы, Таррин увидел разрыв.
Он был больше, чем говорила Сэйла. Средний — нет. Большой. Воздух вокруг него вибрировал — видимо, как вибрирует воздух над костром, только здесь не было жара. Был холод. Тот холод, который идёт не снаружи, а изнутри, от пустоты, которая лежит между нитями, между мирами, между всем.
Ильм рядом — на коленях, ладони на земле. Серебро в волосах ловило свет. Глаза закрыты. Он видел карту — видел узлы, нити, потоки. Его дар.
— Семь нитей, — сказал Ильм. Голос тихий, сосредоточенный. — Три уже лопнули. Четыре держат. Если лопнет пятая — не закроем.
Таррин посмотрел на разрыв. На золотую руку. Линии на ней мерцали — не спокойным утренним ритмом, а быстро, рвано. Рука чувствовала разрыв. Резонировала с ним. Как камертон резонирует с нотой.
Он вспомнил первый раз. Четыре месяца назад. Варя рядом, её голос: «Держи контур, я иду глубже.» Тогда он держал. Сейчас — он шёл сам.
Синяя лента на запястье. Поверх золота. Эссина. «Для меня. Чтобы я знала, что ты взял.»
Таррин вытянул золотую руку к разрыву.
Удар. Не физический — внутренний. Нити вокруг разрыва натянулись, завибрировали. Золотая рука загорелась — ярко, жарко, больно. Таррин стиснул зубы. Начал работать.
Нить за нитью. Виток за витком. Как учила Варя. Не тянуть — ослаблять. Не рвать — распускать. Медленно. Точно. С той методичностью, которая выглядит как ничего, но которая стоит всего.
Ильм рядом — глаза закрыты, руки на земле. Видел карту. Направлял.
— Левее. Ещё. Вот этот узел — осторожно. Он держит две другие.
Таррин сдвинул руку. Золотые линии перестроились. Узел откликнулся — дрогнул, ослаб, подался.
Час. Два. Солнце поднялось и ушло за облако. Ветер с гор — холодный, резкий. Таррин не чувствовал ветра. Чувствовал только нити, узлы, разрыв, который медленно, виток за витком, закрывался.
Четвёртая нить встала на место. Пятая. Шестая.
Седьмая — последняя, самая тонкая — не поддавалась. Таррин тянулся к ней золотой рукой, и рука горела, и синяя лента на запястье потемнела от пота, и он не мог, не мог дотянуться, нить ускользала, как ускользает мокрая верёвка из мокрых пальцев.
— Ильм, — выдохнул он.
— Вижу. Она привязана к чему-то глубже. Под трактом. Старый узел — может, колодец, может, фундамент. Не могу разглядеть.
Таррин закрыл глаза. Перестал видеть. Перестал думать. Только рука — золотая, горящая, протянутая в пустоту.
Вспомнил Варину руку. Как она клала ладони на пол в зале Сердца. Как говорила: «Не тянуть. Слушать.»
Он перестал тянуть. Положил золотую ладонь на землю. Прижал. Слушал.
Нить откликнулась. Снизу, из-под тракта, из старого узла, который был здесь задолго до дороги. Откликнулась — и встала на место. Тихо. Сама.
Разрыв закрылся.
Таррин убрал руку. Сел на землю. Ноги не держали. Руки тряслись — обе, золотая и обычная. Лицо — белое, мокрое. Рыжие волосы прилипли ко лбу.
Ильм сидел рядом. Четырнадцатилетний. Серебро в волосах. Открыл глаза.
— Закрылся, — сказал он.
— Закрылся.
— Ты розовый.
Таррин посмотрел на свои руки. На синюю ленту, потемневшую от пота. На золотые линии, которые медленно гасли.
— Розовый, — согласился он. — Скажи Эссе.
Ильм встал. Протянул ему руку. Таррин взялся — обычной рукой, не золотой. Встал. Качнулся.
— Лошади, — сказал Ильм.
— Лошади, — согласился Таррин.
Они поехали обратно. Медленно. Молча. Таррин держался в седле на привычке, не на силе. Синяя лента на запястье — мокрая, тёмная.
За их спинами — тракт. Чистый. Нити на месте. Разрыв — был и нет.
Мир держался. Без Вестницы. Еле. Но держался.