Глава 12
Астрахань. Октябрь 2002 года.
Элиас позвонил с таксофона на углу Кирова и Свердлова. Не из дома — из дома нельзя, если телефон прослушивается, а исходить нужно из того, что прослушивается всё. В Кульякане он пользовался таксофонами до последнего дня, когда мобильные уже были у каждого второго курьера, — и именно поэтому его ни разу не записали.
Трубку подняли после второго гудка.
— Слушаю.
— Это Малов. Тимофей. Получил ваш конверт.
Пауза — секунда, не больше. Корнеев не ожидал звонка так быстро. Или ожидал, но не с таксофона.
— Рад, что позвонили.
— Где и когда.
— Через час. Улица Бакинская, дом восемь, квартира четырнадцать. Третий этаж, правая дверь. Позвоните два раза коротко, один длинный.
— Буду.
Элиас повесил трубку. Постоял секунду у таксофона — серого, облупленного, с выцарапанными на корпусе номерами и именами. Астраханский октябрь пах рекой и прелыми листьями, ветер нёс с Волги холод, от которого тело ёжилось и хотело обратно в дом, к теплу, к кухне, к чашке на блюдце.
Тимофеево тело хотело домой. Элиас пошёл на Бакинскую.
---
Дом восемь оказался пятиэтажкой — типовой, панельной, из тех, что стоят в каждом российском городе от Калининграда до Хабаровска и которые отличаются друг от друга только степенью обветшания. Эта была обветшавшей умеренно: подъездная дверь закрывалась, лампочка на первом этаже горела, запах — стандартный, кошки и варёная капуста.
Элиас поднялся на третий этаж. Лестница — бетонная, каждый шаг гулко отдаётся в колодце подъезда. Он шёл и слушал: за дверями квартир — телевизор, детский плач, тишина. На третьем этаже — две двери. Левая — обшарпанная, с номером тринадцать, из-за неё пахло жареным луком. Правая — четырнадцатая, свежеокрашенная, без глазка, без таблички.
Конспиративная квартира. Элиас видел их достаточно — в Мехико, в Тихуане, в Кульякане. Всегда одинаковые: тихие, неприметные, в домах, где соседи не смотрят друг на друга и не запоминают лиц.
Позвонил. Два коротких, один длинный.
Дверь открылась через четыре секунды. Корнеев стоял в коридоре — в той же неброской куртке, что на набережной, только без кофе. За ним — прихожая, маленькая, пустая, вешалка без одежды, зеркало, в котором отразился Элиас. Лицо Тимофея. Худое, светловолосое, с тёмными кругами под глазами от бессонных ночей на реке.
— Заходите, — сказал Корнеев. Без улыбки, без рукопожатия.
Элиас вошёл. Дверь за ним закрылась на два замка.
Квартира была двухкомнатной, обставленной минимально: стол, четыре стула, шкаф с закрытыми дверцами. Окна — зашторены плотно, коричневые портьеры не пропускали свет. На столе горела настольная лампа, и в её конусе света лежали фотографии.
Элиас подошёл к столу и остановился.
Фотографии. Десятки. Чёрно-белые, зернистые, снятые с расстояния — телеобъектив, длинный фокус. Байды на воде — ночные, с прибора ночного видения, зелёные силуэты на чёрной воде. Склад в Красном Яре — дневной снимок, рефрижератор с московскими номерами, двое мужчин у задней двери. База «Каспий-тур» — фасад, причал, катера. Лица: Батурин — за столом в кабинете, через оконное стекло, снято с улицы. Денис — выходит из машины, шрам на руке виден даже на зернистом снимке. Колян — на причале, разговаривает по телефону. Костин — в дверях артельного сарая.
И отдельно, внизу, ближе к краю стола, — фотография Элиаса. Вернее, Тимофея. На причале артели, с сетью в руках. Снято недавно — после выписки, судя по повязке на шее, которую Элиас носил первую неделю.
— Два года, — сказал Корнеев. Стоял по другую сторону стола, руки в карманах. — Два года я снимаю, записываю, схемы рисую. Знаю кто, знаю как, знаю куда. Не знаю одного — как доказать.
Элиас не садился. Стоял и рассматривал фотографии. Профессиональная работа — грамотная, терпеливая, системная. Двухлетнее наблюдение, накопленное в папках и конвертах. Масштаб, который он оценил за тридцать секунд, — это была не инициатива одного упрямого майора. За этим стояла санкция.
— Сядьте, — сказал Корнеев. — Разговор будет длинный.
— Разговор будет коротким, — сказал Элиас. — Потому что я скажу вам то, что вы не ожидаете.
Корнеев чуть наклонил голову. Ждал.
— У вас схема без доказательств, — сказал Элиас. — У меня доказательства без схемы. По отдельности — ничего. Вместе — дело.
— Какие доказательства.
— Тетрадь. Четыре месяца наблюдений — маршруты, точки, имена, суммы. Записи велись методично, с датами и привязками к местности. Писал человек с подготовкой — бывший морской пехотинец.
— Малов, — сказал Корнеев.
— Малов. До того, как в него попал гарпун.
Корнеев несколько секунд молчал. Потом достал из шкафа папку — толстую, картонную, с грифом, который Элиас не успел прочитать. Положил на стол рядом с фотографиями.
— Сядьте, — повторил он. — Пожалуйста.
Элиас сел.
Корнеев сел напротив. Открыл папку. Внутри — листы, схемы, распечатки. На первой странице — заголовок: «Оперативное дело №—. Объект — Батурин С.В.» И дальше — гриф, который Элиас теперь прочитал.
«Совершенно секретно».
— Дело открыто в январе две тысячи первого, — сказал Корнеев. — По приказу из Москвы. Не по местной инициативе — из центра. Батурин поставляет чёрную икру в Европу через дипломатический канал. Через посольство в Берлине. Это делает его дело не региональным — федеральным.
Элиас не шевельнулся. Но внутри — перекалибровка, мгновенная, полная. Дипломатический канал. Посольство. Федеральный уровень. Это не браконьер с лодками — это система с выходом на международный уровень, и масштаб этой системы был больше того, что Элиас оценил по тетради Тимофея.
Намного больше.
— Вы не один, — сказал Элиас. Не вопрос.
Корнеев помолчал. Потом встал, подошёл к двери в соседнюю комнату и открыл её.
За дверью — ещё одна комната, без окон, освещённая двумя лампами дневного света. Стол с аппаратурой: рация, два ноутбука — редкость для 2002 года, — принтер. Карта дельты на стене — подробная, военная, с пометками красным и синим маркером. И трое мужчин.
Первый — лет тридцати, плотный, коротко стриженный, в чёрной водолазке. Сидел за ноутбуком, повернулся при звуке двери. Глаза оценивающие, цепкие.
Второй — худой, высокий, в камуфляжных штанах и гражданской куртке. Стоял у карты, маркер в руке. Отметины на руках — Элиас узнал следы от разгрузки автомата, характерные потёртости на указательном и среднем пальцах правой руки.
Третий сидел в углу, на стуле, откинувшись к стене. Старше остальных — за сорок. Спокойное, невыразительное лицо. Руки на коленях. Из тех людей, которые выглядят как бухгалтеры, а на деле — нечто совсем другое. Элиас видел таких в DEA: тихие, незаметные, способные просидеть в засаде восемнадцать часов без движения.
Трое уставились на Элиаса. Он уставился на них.
— Группа «Каспий», — сказал Корнеев за его спиной. — Капитан Жуков. Старший лейтенант Марченко. Прапорщик Седов.
Плотный — Жуков — кивнул. Худой у карты — Марченко — поднял маркер в приветственном жесте. Тихий в углу — Седов — не пошевелился. Только глаза прошлись по Элиасу и вернулись в нейтральное положение.
— Оперативная группа, — продолжал Корнеев. — Работаем автономно. О нас не знает никто в местном управлении. Никто в областном УВД. Никто в администрации. Мы — не существуем.
Элиас посмотрел на аппаратуру. На карту. На троих мужчин, каждый из которых был вооружён — он видел это не по выпуклостям под одеждой, а по тому, как они двигались: с той особенной осознанностью центра тяжести, которая появляется у человека, когда на его теле постоянно находится лишний килограмм стали.
— Вооружение, — сказал он.
— АКС-74У. Три штуки. — Корнеев говорил сухо, без драматизации. — Пистолеты Макарова — четыре. Пистолет Стечкина — один. Гранаты — шесть, РГД-5. Два бронежилета, третий и четвёртый в пути.
Элиас кивнул. Повернулся к Корнееву.
— Чего вы хотите от меня.
— То же, что и вы от меня, — сказал Корнеев. — Сотрудничество. Вы знаете реку. Знаете точки. Знаете людей Батурина в лицо. У вас есть тетрадь с доказательствами. И — я видел, что вы сделали на Бахтемире. Трос на фарватере. — Он чуть усмехнулся — впервые за весь разговор. — Грубо, но эффективно.
— Это было не грубо, — сказал Элиас.
— Нет, — согласился Корнеев. Усмешка ушла. — Не грубо. Именно поэтому я здесь.
Он вернулся к столу с фотографиями. Вытащил из папки один лист — распечатку, с датами и маршрутами.
— Через двенадцать дней Батурин отправляет крупнейшую партию за год. Живая белуга и чёрная икра. Конечный пункт — Берлин. Стоимость груза — около двух миллионов долларов. Перегрузка — Красный Яр. Дальше — рефрижератор до Москвы, в Москве — дипломатический контейнер, дальше — не наша юрисдикция.
— Перехват, — сказал Элиас.
— Перехват, — подтвердил Корнеев. — В Красном Яре. На этапе перегрузки. Когда товар уже в рефрижераторе, документы подписаны и все участники — на месте.
— Включая Дениса.
Корнеев посмотрел на него. В глазах — интерес. Профессиональный, острый.
— Вы знаете про Дениса.
— Знаю. Денис Волков. Правая рука. Бывший контрактник. Шрам на левой руке — осколочное, Чечня. Он — главная проблема. Не Батурин.
— Почему?
— Потому что Батурин — бизнесмен. Он считает деньги и риски. Денис — солдат. Он выполняет приказы. Бизнесмена можно переиграть. Солдата нужно нейтрализовать.
В соседней комнате Жуков обменялся взглядом с Марченко. Элиас видел это краем глаза. Взгляд означал: этот рыбак говорит не как рыбак.
Корнеев, видимо, подумал то же самое. Но не спросил. Профессионал — он работает с тем, что есть, а не с тем, что хочет понять.
— Условия, — сказал Элиас.
— Какие.
— Три. Первое: Палыч — Ермаков Игорь Павлович — под защитой. Круглосуточно. Начиная с сегодня.
— Согласен. Седов — на него.
Тихий в углу — Седов — кивнул. Одним движением. Без слов.
— Второе: мой напарник, Сомов Алексей, — тоже. Он в больнице. Пока не знаю, в какой.
Корнеев нахмурился.
— В больнице?
— Избит. Сегодня утром. Денис, — сказал Элиас. — Это было послание мне. Я его получил.
Тишина в квартире стала плотнее. Жуков за ноутбуком перестал печатать. Марченко у карты опустил маркер.
— Третье, — сказал Элиас. — Надя. Моя жена. Школа номер семь, учительница биологии. Маршрут каждый день один и тот же — дом, школа, магазин. Если Батурин решит ударить по ней — это будет легко. Слишком легко.
— Третье условие принято, — сказал Корнеев. — Марченко — на жену.
Марченко кивнул.
Элиас посмотрел на карту на стене. Красные точки — батуринские объекты. Синие — маршруты. Зелёные кружки — люди. Карта была подробнее его собственной, но в ней не хватало того, что было у него: живого знания, полученного не с расстояния телеобъектива, а изнутри, с воды, из камышей, от Палыча и из тетради мёртвого рыбака.
— Красный Яр, — сказал он. — Расскажите мне всё, что у вас есть. Каждую деталь. Количество охраны, расписание, подъезды, отходы. Я покажу, где вы ошибаетесь.
Корнеев сел за стол. Открыл папку. Начал говорить.
Элиас слушал. Запоминал. Перестраивал план, который Корнеев строил два года, — по ходу, в реальном времени, так, как перестраивал операции в Синалоа, когда информация менялась за час до начала и единственным правильным решением было выбросить старый план и создать новый с нуля.
Через два часа на столе лежала новая схема — нарисованная рукой Элиаса, левой, не Тимофеевым почерком. Три точки входа. Блокировка двух путей отхода. Позиция снайпера — Жуков, если умеет. Жуков умел. Позиция на воде — Элиас и Палыч, со стороны рукава, откуда Денис попытается уйти, потому что для него вода — всегда путь отхода.
— Двенадцать дней, — сказал Корнеев, глядя на схему.
— Достаточно, — сказал Элиас.
Он встал. Подошёл к двери. Остановился.
— Корнеев.
— Да.
— Вы два года наблюдали за Батуриным. Знали про гарпун. Знали, что Малова пытались убить. Знали, что дело закрыли незаконно. И ничего не сделали.
Тишина.
— Я не мог, — сказал Корнеев ровно. — Без доказательств любое действие — провал операции. Батурин уходит, канал закрывается, люди в посольстве заметают следы. Два года работы — в мусорное ведро. Я принял решение ждать.
— Малов чуть не умер.
— Я знаю.
— Сын Палыча умер. Шесть лет назад.
— Я знаю, — повторил Корнеев. Голос не изменился. Лицо не изменилось. Но что-то за этим лицом — что-то, чего Элиас не мог прочитать, — сдвинулось. — Именно поэтому мы сейчас здесь, а не через год.
Элиас смотрел на него три секунды. Потом кивнул и вышел.
На лестнице он остановился. Прислушался: тишина, капуста, телевизор за стеной. Достал из кармана сигарету — привычка Тимофея, которую Элиас перенял бессознательно, как перенял тягу к воде и жест с чашкой на блюдце. Закурил. Руки были ровные.
Двенадцать дней.
В Синалоа он готовил операции такого масштаба неделями, иногда месяцами — с десятками людей, с отработанными маршрутами, с резервными планами на каждый этап. Здесь у него было двенадцать дней, четыре автомата, один старик и один рыбак в больнице.
И тетрадь с корабликом на обложке.
Элиас бросил сигарету, затоптал. Вышел из подъезда. Астрахань лежала вокруг — серая, октябрьская, равнодушная. Пятиэтажки, тополя, пыль на дороге. Где-то за домами блестела Волга — он чувствовал её, как чувствовал каждый день с тех пор, как оказался в этом теле. Река тянула. Тело хотело к воде.
Через двенадцать дней на этой воде всё решится.
Элиас поднял воротник куртки и пошёл к Лёхе. В больницу.