Глава 14. Красный Яр

Волга. Рукав Кигач. Десять дней до операции. Ночь.

Элиас лежал на берегу в камышах и смотрел на склад через бинокль ночного видения.

Красный Яр оказался не посёлком — скоплением из двадцати домов на левом берегу Кигача, в сорока километрах от Астрахани по воде и в семидесяти по дороге. Дорога — одна, грунтовая, разбитая до состояния направления. С октября по апрель — непроезжая. Именно поэтому Батурин выбрал это место: зимой сюда не доберётся никто, кроме тех, кто знает как.

Склад стоял на отшибе, за последним домом, у самой воды. Бывший колхозный коровник — длинный, кирпичный, с шиферной крышей и воротами, достаточно широкими для грузовика. Ворота новые — Элиас видел это даже в зелёном мерцании бинокля. Металлические, сварные, с засовом и навесным замком. Стены подлатаны свежим кирпичом. Окна заложены. Внутри — Элиас слышал — работал генератор: ровный низкий гул, дизельный, мощный. Генератор означал холодильное оборудование. Холодильное оборудование означало хранение.

Рефрижератор стоял у ворот. «МАЗ» с московскими номерами, белый, грязный, с логотипом «Каспий-продукт» на борту — тем же логотипом, что на батуринском заводе. Легальное прикрытие: рыбоперерабатывающий завод отправляет продукцию в столицу. Документы, накладные, лицензии — всё настоящее, всё выдерживает проверку на любом посту ДПС от Астрахани до Москвы.

Охрана.

Четверо. Элиас считал двадцать минут, фиксируя перемещения с точностью, которую вырабатывал двадцать лет. Двое — внутри, у ворот. Элиас видел, как они выходили курить: один крупный, в камуфляжной куртке, с обрезом помпового ружья на ремне через плечо. Второй ниже ростом, в чёрной вязаной шапке, оружие — не видно, но правая рука всё время у бедра, значит, пистолет в поясной кобуре или за ремнём. Третий — снаружи, обходил периметр каждые пятнадцать минут. Маршрут постоянный: от ворот вправо вдоль стены, за угол, вдоль задней стены, за второй угол, обратно к воротам. Четыре минуты на круг. Вооружён — что-то длинное, в темноте не определить точно. Карабин или укороченный автомат.

Четвёртый — у воды. На деревянном причале, к которому была привязана моторная лодка. Сидел на ящике, спиной к берегу, смотрел на реку. Курил. Оружие — обрез на коленях. Этот охранял путь отхода. Если что-то пойдёт не так на суше — товар грузят в лодку и уходят по Кигачу в дельту. Десять минут — и ищи его в ста двадцати рукавах и протоках, где ни один катер рыбоохраны не пройдёт.

И Денис.

Элиас увидел его в 23:47. Вышел из ворот склада, остановился, закурил. Даже в зелёном мерцании прибора ночного видения силуэт был узнаваемый. Высокий, прямой, с той постановкой плеч, которая бывает у людей, прошедших армейскую школу, где за осанку отвечают так же строго, как за чистку оружия. Левая рука — Элиас навёл фокус — шрам белел от запястья до локтя. Осколочное ранение, Грозный, январь девяносто шестого. Рука работала нормально — он курил ей, подносил сигарету ко рту с плавностью, которая говорила о полном восстановлении подвижности.

На поясе у Дениса висела кобура. Не наплечная — поясная, открытая, быстросъёмная. Пистолет — Элиас определил по силуэту рукоятки — ПМ, стандартный Макаров. Может быть, Стечкин, но Стечкин крупнее, и кобура выглядела бы иначе.

Денис стоял и курил, и Элиас смотрел на него через двести метров камышей и темноты, и впервые за три месяца в Астрахани думал не о Батурине.

Батурин — бизнесмен. Умный, осторожный, опасный. Но бизнесмен. Человек, который считает деньги, риски, последствия. Человек, которого можно загнать в угол цифрами и фактами, потому что он мыслит цифрами и фактами.

Денис — другое.

Денис — солдат. Два срока в Чечне. Контрактник, не срочник — значит, шёл добровольно, дважды. Значит, знал, на что шёл. Значит, либо деньги, либо что-то внутри, что заставляет человека возвращаться туда, где стреляют. Элиас видел таких в Синалоа — людей, для которых насилие не средство и не работа. Образ жизни. Единственная среда, в которой они чувствуют себя целыми.

Денис докурил. Бросил окурок, придавил ботинком. Вернулся в склад. Ворота закрылись.

Элиас опустил бинокль.

Рядом, в метре, лежал Палыч. Старик не шевелился два часа — с того момента, как они подошли на казанке по Кигачу и выбрались на берег. Лежал на животе, в старой армейской плащ-палатке, которую достал из лодочного сарая и которая пахла соляркой и тридцатью годами хранения. Дышал ровно. Не мёрз — или мёрз, но не подавал виду.

— Четверо, — сказал Элиас тихо.

— Пятый будет, — ответил Палыч. Голос — шёпот, почти неслышный. — Водитель «МАЗа». Ушёл в посёлок, видать. Вернётся к погрузке.

Пятеро. Плюс Денис — шестеро. Шесть вооружённых человек на объекте, из которых один — бывший контрактник с боевым опытом и навыками, которые не ржавеют.

Против них — четыре автомата АКС-74У, три человека Корнеева и Элиас с Палычем.

— Палыч.

— Да.

— Отход по воде. Если Денис уходит — он идёт к причалу. Забирает лодку и уходит по Кигачу. Куда?

Палыч молчал пять секунд. Думал. Не вспоминал — думал. Разница важная.

— Кигач от Красного Яра идёт на юго-восток. Через восемь километров — развилка. Налево — Старая Волга, широкая, там катер рыбоохраны может пройти, Денис туда не пойдёт. Направо — протока Жёлтая. Узкая, мелкая, камыши по берегам. В протоке — брод, глубина по колено в сухой год. В мокрый — метр. Этот год сухой.

— Проходимый для моторной лодки?

— На веслах — да. На моторе — если знает, где глубже. Местные знают. Денис — не местный.

— За протокой?

— За протокой — Казахстан. Граница. Формально — река Кигач, нейтральные воды. Фактически — чистое поле, ни одного поста до Атырау.

Элиас кивнул. Запомнил. Протока Жёлтая, восемь километров от Красного Яра, брод. Если Денис уходит по воде — он пойдёт туда. Логика единственная: не на широкую Старую Волгу, где могут ждать, а в узость, в камыши, в сторону границы.

Значит, позиция Элиаса и Палыча в ночь операции — протока Жёлтая. Не склад. Не рефрижератор. Протока.

Склад — забота Корнеева и его группы. Четыре автомата, шесть гранат, два бронежилета. Три точки входа. Жуков — снайперская позиция на крыше ближайшего дома, сто двадцать метров до ворот. Марченко и Седов — штурм через ворота и заднюю стену. Корнеев — координация и блокировка дороги.

Элиас — на воде. С Палычем. На казанке с одним мотором. Без автомата, без бронежилета. С гарпунным ружьём, ножом и семидесятилетним стариком, который знает, где в протоке Жёлтая глубина по колено, а где — метр.

Он лежал в камышах и смотрел на склад, и план собирался в голове, деталь за деталью, как собирается часовой механизм — шестерёнка к шестерёнке, ось к оси.

Потом вдруг — без предупреждения, без перехода — подумал о Наде.

Не о Денисе, не о складе, не об автоматах. О Наде. О том, как она утром поставила чашку на блюдце вверх дном. О том, как сказала «я на работу» и посмотрела на него от двери — коротко, без слов. Посмотрела так, как смотрят на человека, которого провожают, не зная, вернётся ли он.

Она знала. Не детали — суть. Знала, что он уходит ночами. Знала, что это опасно. Не спрашивала. Не просила остановиться. Не плакала. Ставила чашку на блюдце и уходила на работу.

В Кульякане, в Масатлане, в Мехико — у Элиаса были женщины. Красивые, молодые, дорогие. Женщины, которые ложились с ним, потому что он был доном Элиасом, потому что дон Элиас — это деньги, власть, защита. Они были с ним, пока он был тем, кем был. И ушли бы в ту секунду, когда он перестал бы быть. Он знал это с двадцати пяти лет и перестал об этом думать.

Надя не была красивой в том смысле, в каком были красивы те женщины. Она была — Элиас искал слово и не находил ни на одном из двух языков, которыми владел. Она была настоящей. Не красивой, не умной, не сильной — хотя была и умной, и сильной. Настоящей. Как настоящей бывает река, по которой ходишь двадцать лет. Можно жить без неё. Но если живёшь с ней — всё остальное становится фоном.

Тимофей знал это. Тимофей прожил с этим шесть лет. И теперь это знание просачивалось в Элиаса — медленно, неостановимо, как вода просачивается через трещину в бетоне. Он чувствовал Надю даже здесь, в камышах, в двухстах метрах от склада с вооружённой охраной. Чувствовал не мыслью — телом. Тело помнило её запах, её руку на своей руке, тяжесть её головы на его плече, когда она засыпала, наконец засыпала, после трёх ночей без сна.

Тело хотело домой. К ней.

Элиас подавил это. Не убил — подавил, как подавляют физическую боль: отодвинул на периферию, за границу рабочего внимания. Потому что через десять дней — Красный Яр. Шесть вооружённых человек. Денис с Макаровым на поясе. И если Элиас ошибётся — домой не вернётся никто.

— Уходим, — сказал он Палычу.

Старик поднялся молча. Свернул плащ-палатку, закинул на плечо. Они пошли к казанке — по берегу, по песку, в темноте. Палыч шёл впереди — уверенно, не спотыкаясь, зная каждый метр этого берега, каждый корень, каждый камень. Тридцать лет на этой реке. Тридцать лет, из которых шесть последних — в тишине, в пустоте, в ожидании.

Казанка лежала на песке, нос вытащен, корма в воде. Они столкнули её, сели, Элиас взял вёсла. Мотор заводить — нельзя, звук по воде ночью разносится на километры. Шли на вёслах, молча, вдоль камышовой стены, обратным маршрутом.

На середине пути Палыч сказал — негромко, в темноту:

— Тима.

— Да.

— Того, со шрамом. Дениса. Его не получится взять живым.

— Почему.

— Потому что я его видел. Глаза видел. Такие не сдаются. Такие идут до конца.

Элиас грёб молча. Палыч сказал то, что Элиас уже знал, но не произносил вслух. Денис — не Батурин. Батурин — бизнесмен, он посчитает варианты и выберет тот, где больше шансов остаться живым. Денис считать не будет. Денис будет стрелять, пока не закончатся патроны или не закончится он сам.

Таких людей нельзя загнать в угол. Им нужно оставить выход — один, контролируемый, ведущий туда, где ты ждёшь. Протока Жёлтая. Брод. Казанка в камышах.

Вёсла входили в воду и выходили. Октябрьская Волга была чёрной, холодной, бесконечной. Где-то далеко, за рукавами, за протоками, за километрами камышей и воды — Астрахань. Дом на Речной. Кухня с клеёнкой. Чашка на блюдце.

Надя.

Элиас грёб и думал о ней. Не о плане. Не о Денисе. О ней. О том, как она утром надевает пальто — торопливо, одним движением, и шарф повязывает не глядя, и сумку перекидывает через плечо, и всё это — за три секунды, отработанные двенадцатью годами школьных утр. О том, как она проверяет тетради вечером за кухонным столом — красная ручка в правой руке, левая подпирает щёку, волосы падают на лицо, она убирает их тыльной стороной ладони, не отрываясь от тетради. О том, как она спит — на боку, подтянув колени, одна рука под подушкой, дыхание ровное, тихое.

Элиас Варгас за сорок один год не запоминал таких вещей. Не потому что не мог. Потому что не было кого запоминать. Были женщины, которых он хотел. Не было ни одной, которую он замечал.

Надю он замечал. Каждый день — больше. Каждый день — подробнее. Это делал не Тимофей — Тимофей давал память, но внимание было Элиасово. Элиас сам смотрел, сам видел, сам запоминал. И это пугало его сильнее, чем Денис с Макаровым на поясе.

Потому что человек, которому есть что терять, — уязвим. А Элиас двадцать три года выживал именно потому, что терять ему было нечего.

Теперь было.

Берег вышел из темноты. Мостки Палыча. Сарай. Дом с тремя окнами.

— Палыч.

Старик повернулся в носу казанки.

— Через десять дней. Ты готов?

Палыч молчал три секунды. Потом сказал:

— Шесть лет готов.

Они вытащили казанку на песок. Палыч пошёл к дому. Элиас стоял на берегу и смотрел на воду. Чёрная, неподвижная, бесконечная. Тело не боялось. Тело хотело.

Он развернулся и пошёл к шоссе. Ловить попутку. Домой. К Наде, которая не спит и которая не спросит, где он был.

Через десять дней на этой воде всё закончится. Так или иначе.