Глава 17
Надя нашла Санта Муэрте в субботу утром.
Элиас был на реке — уехал с Палычем в шесть, до рассвета, смотреть точку у северного рукава, которую Палыч присмотрел ещё в сентябре. Надя убиралась. Не генеральная уборка — та раздражающая субботняя уборка, которая начинается с «протру только пыль» и заканчивается тем, что двигаешь мебель и находишь под кроватью вещи, о существовании которых забыла.
Ящик тумбочки она открыла не из любопытства. Из автоматизма — протереть внутри, там всегда скапливается что-то. Ключи от непонятно чего, старые квитанции, один носок.
Фигурка лежала на дне. Завёрнутая в носовой платок — не спрятанная, просто уложенная аккуратно, как укладывают то, что берегут.
Надя развернула.
Гипс, сантиметров двадцать высотой. Женская фигура в балахоне — Надя сначала решила, что монахиня, потом увидела череп вместо лица. Коса и весы в руках. Краска облупилась на балахоне, обнажив серый гипс. На основании — что-то написано мелко, по-испански. Надя испанского не знала. Разобрала только одно слово: muerte.
Смерть.
Она сидела на краю кровати и держала фигурку. За окном — ноябрьский Город N: низкое небо, первый снег, который лёг ночью и уже превратился в грязную кашу на тротуаре. Новая квартира пахла чужим — не плохим, просто чужим, прежними жильцами, их едой, их жизнью, которую они увезли с собой, оставив только запах.
Они переехали две недели назад.
Она поставила фигурку на подоконник. Просто потому что надо было её куда-то поставить, пока думаешь.
Потом пошла на кухню. Поставила чайник. Достала телефон — позвонить маме, но передумала. Мама спросит как дела, Надя скажет «нормально», мама почувствует, что не нормально, начнёт тянуть, и через пятнадцать минут Надя скажет что-то лишнее.
Чайник закипел. Надя сидела за столом — новым, купленным на прошлой неделе, без клеёнки ещё, пластик без ничего — и смотрела в окно.
Элиас вернулся в час дня. Мокрый, пахнущий рекой, в хорошем настроении — то настроение, которое у него бывало после воды. Снял куртку, разулся. Вошёл на кухню.
Надя сидела за столом. Руки сложены. Фигурка стояла на подоконнике — Надя принесла её из спальни, пока ждала.
Элиас увидел сразу. Остановился в дверях.
Несколько секунд тишины.
— Нашла, — сказала Надя. Не вопрос.
— Нашла, — подтвердил он.
— Убираться полезно.
Он прошёл к раковине, вымыл руки. Методично, с мылом — привычка человека, который работал с рыбой. Вытер полотенцем. Сел за стол напротив неё.
Надя смотрела на него. Он — на фигурку.
— Это что? — спросила Надя.
— Санта Муэрте.
— Я так понимаю что Muerte — смерть. Это я поняла. Что это?
Элиас посмотрел на неё. Она видела, что он думает — не как уйти от ответа, а как объяснить то, для чего у него нет русских слов.
— Это покровительница, — сказал он наконец. — Святая смерть. В Мексике так. Она — для тех, кого церковь не берёт. Для грешников, для преступников, для проституток. Она не спрашивает, что ты делал. Она просто принимает всех.
— Ты возил её с собой.
— Двадцать лет. Через четыре города и два покушения.
— И ты в неё веришь?
Пауза. Длинная.
— Я не знаю, во что верю, — сказал он. — Но я её не выбросил.
Надя смотрела на фигурку. На облупившийся балахон, на череп, на косу.
— Страшная, — сказала она.
— Да.
— Но красивая. — Надя наклонила голову. — Странно. Страшная и красивая одновременно.
— Мексиканцы так умеют.
— А ты мексиканец?
Это прозвучало как будто случайно. Легко. Но Надя смотрела на него прямо, и он знал, что ничего случайного в этом не было.
— Был, — сказал Элиас.
— А сейчас?
Он не ответил. Она не настаивала — пока. Встала, поставила чайник снова.
— Чай будешь?
— Буду.
Она налила две чашки. Поставила перед ним. Села.
— Она останется на подоконнике, — сказала Надя. — Я её туда поставила.
— Я видел.
— Мне нравится. Не знаю почему. Наверное, то, что ты её возил двадцать лет — это что-то значит.
Элиас смотрел на неё. На то, как она держит чашку двумя руками, как у неё чернильное пятно на пальце — уже новое, от новых тетрадей в новой школе. Она вышла на работу через три дня после переезда. Пришла домой и сказала: «Нормальная школа. Восьмой класс слабый, но шестой — хороший.»
Он тогда подумал, что не знает другой женщины, которая через три дня после переезда в незнакомый город, после всего, что было — пришла домой и говорила о шестом классе.
— Тима, — сказала Надя.
— Да.
— Мне можно задать вопрос? Один. И ты отвечаешь честно.
Он кивнул.
— Тот человек. На воде. Денис. — Она смотрела на стол, не на него. — Это ты.
Не вопрос.
Элиас молчал три секунды. Пять.
— Да, — сказал он.
Надя кивнула. Медленно. Взяла чашку, отпила. Поставила.
— Хорошо, — сказала она.
— Что — хорошо?
— Хорошо, что ты не соврал. — Она наконец посмотрела на него. — И хорошо, что это он, а не ты.
Элиас смотрел на неё. Она выдержала взгляд. За окном трамвай прошёл по проспекту — звук рельсов, потом тишина.
— Ты не спрашиваешь, — сказал Элиас.
— Я спрашиваю. Один вопрос — ты ответил. — Она встала, отнесла чашку к раковине. — На сегодня хватит.
***
Неделю было нормально.
Элиас ездил смотреть помещение в порту — маленький склад у пристани, бывший, заросший, с прохудившейся крышей. Разговаривал с людьми. Много ходил пешком — изучал город так, как изучал всегда: маршрутами, ногами, запахами. Апрельская набережная, проспект Мира, рынок у моста. Город небольшой, внятный, с логикой, которую можно прочитать за неделю, если умеешь читать.
Надя работала. Приходила в шесть, иногда в семь — если задерживалась проверять тетради. Готовила ужин. Они ели. Разговаривали — о городе, о её школе, о том, что в квартире нужна новая полка в ванной и что трамвай в половине седьмого слишком громкий.
На восьмой день Надя пришла домой и с порога сказала:
— Мне сегодня Лена звонила.
Лена — сестра, Саратов. Элиас снял куртку.
— И?
— Она спрашивала, как мы. Я сказала — нормально. Она говорит, что ты, наверное, пьёшь. Все мужчины, которые резко переезжают, пьют.
— Я не пью.
— Я знаю. Я ей сказала. — Надя прошла на кухню. Голос оттуда: — Она говорит, что я делаю ошибку. Что надо было остаться в Астрахани.
Элиас вошёл на кухню. Надя стояла у плиты, смотрела на конфорку.
— А ты что думаешь? — спросил он.
— Я думаю, что Лена не знает, о чём говорит. — Она включила газ. — Но иногда я думаю, что, может, она права.
— Про ошибку?
— Про то, что я не понимаю, что происходит. — Она обернулась. — Тим, мы переехали. Резко. Ты говоришь — новая жизнь. Хорошо. Но я не понимаю, какая жизнь. Ты ездишь в порт, смотришь на что-то, разговариваешь с кем-то. Домой приходишь — молчишь. Я не знаю, что ты строишь.
— Надь.
— Нет, ты послушай. — Она подняла руку. — Я не прошу рассказать всё. Я понимаю — не можешь. Но я хочу знать хотя бы — куда это идёт. Что через год? Через три?
Элиас сел за стол. Смотрел на неё.
— Я строю дело, — сказал он.
— Какое дело?
— Рыба. Река. Здесь это работает.
— Тим, это не ответ. Михалыч тоже рыба и река. Это совсем другое.
Молчание. Элиас думал. Не о том, что сказать — о том, сколько можно сказать.
— Я хочу контролировать кусок реки, — сказал он наконец. — Легально. С лицензиями, с документами, со сбытом. И вокруг этого — структуру. Людей, которые работают. Которых я защищаю.
— Защищаешь от чего?
— От тех, кто приходит и берёт чужое.
Надя смотрела на него долго.
— Как Батурин, — сказала она тихо.
— Нет. Не как Батурин.
— Но похоже.
— Надь, Батурин брал. Я даю — и беру за это. Это другое.
— Для тебя — другое. Для тех, у кого берёшь?
Он не ответил. Она отвернулась к плите. Помешала что-то.
— Знаешь что, — сказала она. — Давай поедим. Я устала. Это долгий разговор, и я хочу сначала поесть.
— Хорошо.
Ели молча. Не плохое молчание — усталое. Надя накладывала добавку, не спрашивая, просто взяла его тарелку и наложила. Он не останавливал.
После ужина она мыла посуду. Он сидел, пил чай.
— Тим, — сказала она в раковину.
— Да.
— Ты мне нравишься. Ты — ненормальный совершенно, ты делаешь вещи, от которых у меня волосы дыбом встают, и я иногда не сплю ночами. Но ты мне нравишься. — Пауза. — Это не значит, что я не буду задавать вопросы.
— Я знаю.
— И не значит, что ты будешь молчать и я буду молчать и мы будем делать вид, что всё нормально.
— Знаю.
— Хорошо. — Она выключила воду. — Тогда вот ещё один вопрос. Последний на сегодня.
— Давай.
Она обернулась. Руки вытерла об полотенце.
— Санта Муэрте. Ты ей молишься?
Элиас посмотрел на фигурку на подоконнике. Потом на Надю.
— Раньше — да.
— А сейчас?
— Сейчас хожу в церковь Знамения тут в городе.
Надя подняла брови.
— В православную?
— Ну да, в православную.
— Ты. В православную церковь.
— Да.
— И что ты там делаешь?
— Стою. Свечи ставлю.
— За что?
— За нас, — сказал он просто.
Надя смотрела на него. Три секунды. Пять. Потом — Элиас не ожидал — засмеялась. Не истерически, не зло. Просто — засмеялась, коротко, закрыла рот рукой.
— Что? — спросил он.
— Ничего. — Она качала головой, ещё улыбаясь. — Просто. Мексиканский наркобарон ставит свечи в православной церкви в городе на Волге. За нас. — Она посмотрела на него. — Это надо же.
Элиас помолчал. Потом сказал:
— Бывший.
— Что — бывший?
— Бывший наркобарон.
Надя перестала улыбаться. Смотрела на него.
— Да, — сказала она серьёзно. — Бывший.
Она подошла к подоконнику. Взяла Санта Муэрте, повернула в руках. Поставила обратно.
***
Звонок пришёл в среду. Не Корнеев — Лёха.
Лёха был в Городе N с прошлой недели — Элиас попросил, Лёха приехал. Рёбра срослись, выписали ещё в октябре, но Элиас не торопил. Сказал: отдохни, приедь, когда будешь готов. Лёха приехал через три недели после операции, с рюкзаком и без вопросов.
— Тима, — сказал Лёха в трубку. Голос странный. — Приедь к порту. Сейчас.
— Что случилось?
Пауза.
— Приедь, — повторил Лёха.
Элиас надел куртку. Надя вышла из комнаты — услышала разговор.
— Куда?
— В порт.
— Что-то случилось?
— Не знаю ещё.
Она посмотрела на него. Читала лицо — быстро, точно, как читала класс перед контрольной.
— Иди, — сказала она. — Позвони потом.
***
У ворот портового склада стояло три машины. Милицейский «УАЗ» и две «девятки» без опознавательных знаков. Лёха был у ворот — бледный, с руками в карманах.
Элиас подошёл.
— Что? — тихо спросил он.
Лёха кивнул на ворота.
Склад был тот самый — прохудившаяся крыша, ржавые ворота, которые Элиас смотрел на прошлой неделе. Разговаривал с хозяином — пожилым молчаливым человеком по имени Геннадий Степанович, который держал этот склад тридцать лет и сдавал в аренду рыболовецким артелям.
Геннадий Степанович две недели назад взял у Элиаса задаток за аренду. Договорились — въезд первого декабря.
Ворота сейчас были открыты. Внутри — милиция и двое в штатском. И что-то ещё, что Элиас не мог разглядеть с улицы.
— Не пускают, — сказал Лёха. — Я пришёл проверить насчёт освещения, ты просил. Смотрю — они уже здесь.
Элиас подошёл к воротам. Один из милиционеров поднял руку.
— Стоп. Посторонним нельзя.
— Я арендатор этого склада, — сказал Элиас. — Малов Тимофей Андреевич. Договор с Геннадием Степановичем.
Милиционер посмотрел на него. Потом обернулся — что-то сказал кому-то внутри. Через несколько секунд вышел человек в штатском. Лет сорока пяти, в сером пальто, с лицом человека, который давно работает с тем, что другие стараются не видеть.
— Малов? — спросил штатский.
— Да.
— Подождите здесь.
Он ушёл обратно. Элиас стоял у ворот и смотрел внутрь. Угол склада, который был виден от ворот — пустой. Потом взгляд зацепился за балку под крышей.
Не за балку. За то, что висело на балке.
Геннадий Степанович. Семьдесят два года, молчаливый, тридцать лет держал склад. Висел на балке в собственном складе, связанный — руки за спиной, ноги обмотаны верёвкой. На груди — картонка, написанная маркером. Элиас с улицы не мог прочитать текст, но видел — написано крупно, несколько слов.
Рядом с телом на полу лежало что-то ещё. Элиас прищурился. Маленькое, белое, округлое. Таких было несколько.
Черепа. Маленькие пластиковые черепа — дешёвые, сувенирные, такие продают в туристических лавках. Их рассыпали вокруг тела.
Элиас смотрел на всё это спокойно. Внешне — спокойно. Внутри — быстро, точно, без эмоций — пересчитывал.
Геннадий Степанович не имел отношения к Батурину. К Денису. К Красному Яру. Он был арендодатель. Старый человек, который сдавал склады. Никакой другой роли.
Значит, убили не его. Убили его место. Убили склад. Убили договор с Элиасом.
Это послание.
Не Батурин — Батурин в СИЗО. Ахметов. Или люди Ахметова. Или те, кто стоял за Ахметовым — берлинский канал, который Корнеев закрыл, перекрыл, но не уничтожил. Люди не исчезают, когда закрывается канал. Они открывают новый — или убивают тех, кто закрыл старый.
И они нашли его. В Городе N. За три недели.
Штатский вышел обратно.
— Малов. Когда вы последний раз видели Геннадия Степановича?
— В пятницу. Мы подписали предварительный договор аренды. Он был в порядке.
— О чём разговаривали?
— О складе. Об условиях аренды. О том, что крышу надо чинить.
— Больше ни о чём?
— Нет.
Штатский записывал. Элиас смотрел мимо него — на тело, на черепа, на картонку на груди.
— Что написано на табличке? — спросил Элиас.
Штатский посмотрел на него.
— По-испански, — сказал Элиас ровно. — Я вижу отсюда. Что там написано?
Штатский помолчал. Потом сказал — нехотя, как говорят то, чего не понимают:
— «Aquí empieza el territorio». Что-то испанское. Переводчика ещё нет.
Элиас кивнул. Он не нуждался в переводчике.
*Здесь начинается территория.*
Лёха стоял рядом — Элиас чувствовал, что Лёха смотрит на него. Ждёт реакции. Ждёт, что Тима — или кто там сейчас внутри — скажет или сделает что-то, по чему можно понять, насколько всё плохо.
Элиас повернулся к штатскому.
— Вы найдёте меня по этому адресу, если будут вопросы, — сказал он и назвал адрес квартиры. — Я готов сотрудничать.
Пошёл к выходу. Лёха догнал.
— Тима, — тихо, почти без голоса.
— Молчи, — сказал Элиас. Не жёстко. Как говорят очевидное.
Они вышли за ворота. Пошли вдоль пристани — молча, в сторону от машин и людей. Элиас шёл и смотрел на реку. Ноябрьская Волга — чёрная, холодная, с ледяной каймой у берега. Буксир шёл по фарватеру — медленно, с красным огнём на носу.
— Это Ахметов? — спросил Лёха, когда отошли достаточно.
— Или его люди. Или те, кто за ним.
— Они нас нашли.
— Да.
— Быстро.
— Три недели, — сказал Элиас. — Быстро.
Лёха молчал. Потом:
— Что делаем?
Элиас смотрел на реку. Буксир прошёл. Красный огонь удалился, растворился в темноте.
— Старый человек, — сказал Элиас. — Семьдесят два года. Склад, который он держал тридцать лет. Убили его, чтобы напугать меня.
Лёха ждал.
— Они думают, что я испугаюсь, — сказал Элиас. — Как испугался бы рыбак. Как испугался бы нормальный человек, который увидел тело на балке.
— Ты не рыбак.
— Нет.
Элиас замолчал. Смотрел на воду. Тело Тимофея стояло у реки и не боялось — как не боялось три месяца назад в камышах Красного Яра, как не боялось в четырёхградусной воде протоки Жёлтой. Элиас не гасил страх. Страха не было. Было то, что приходило вместо страха — ледяная ясность, в которой мир расставлялся по местам с хирургической точностью.
Геннадий Степанович. Семьдесят два года. Тридцать лет склад.
Черепа на полу. Испанская надпись. *Здесь начинается территория.*
Они пришли на его территорию с его же языком. Думали, что это его напугает. Думали, что мексиканский след — это предупреждение, которое он прочитает и отступит.
Они не знали, что он — мексиканец.
— Лёха, — сказал Элиас.
— Да.
— Геннадий Степанович. У него семья?
Лёха подумал.
— Дочь, кажется. Я слышал — он говорил. В Москве, что ли.
— Найди. Адрес, телефон. Сегодня.
— Зачем?
— Потому что его убили из-за меня. И его дочь об этом не знает, и я не скажу ей. Но деньги на похороны будут. И за склад я заплачу — полностью, за год, ей. Даже если не буду его арендовать.
Лёха смотрел на него.
— Найди, — повторил Элиас.
Он развернулся и пошёл в сторону проспекта. Надо было вернуться домой. Надя ждала звонка — он не позвонил. Она не звонила сама, но ждала.
Дома, когда он вошёл, она была на кухне. Не готовила — сидела за столом с тетрадями. Красная ручка. Восьмой класс. Подняла глаза.
Прочитала его лицо.
— Плохо? — спросила она.
— Сложно, — сказал он.
Она кивнула. Отложила ручку. Встала, поставила чайник.
— Садись, — сказала она. — Расскажи, что можешь.
Он сел. Смотрел на подоконник — Санта Муэрте и Богородица рядом. Два мира на одном подоконнике.
— Убили человека, — сказал Элиас. — Старый, не при делах. Из-за меня.
Надя стояла у плиты. Не обернулась.
— Ты знал, что это может случиться?
— Что-то может случиться — знал. Не с ним. Он был просто арендодатель.
Чайник начинал гудеть. Надя молчала. Потом:
— Они будут ещё?
— Да.
— Часто?
— Пока не поймут, что не работает.
Она обернулась. Посмотрела на него — долго, с тем выражением, которое у неё появлялось, когда она обрабатывала информацию быстро и приходила к выводу, который не нравился.
— Тим.
— Да.
— Мне страшно.
Это было первый раз. Не «боюсь, но остаюсь», не «руки дрожат, но не уеду» — просто, прямо: мне страшно. Без обрамления.
Элиас смотрел на неё.
— Мне тоже, — сказал он.
Это тоже было первый раз.
Надя моргнула. Как будто не ожидала этого слова от него.
— Ты умеешь бояться? — спросила она. Не с издёвкой. С настоящим удивлением.
— Учусь, — сказал он.
Она несколько секунд смотрела на него. Потом — коротко, вдруг — подошла и обняла его сзади, руки на плечах, подбородок на макушке. Не романтично — просто обняла, как обнимают когда не знают, что ещё можно сделать.
Элиас сидел неподвижно. Потом накрыл её руки своими.
Чайник закипел. Надя не двигалась.
— Кто это сделал? — спросила она тихо, в его макушку.
— Люди из Москвы. Или из-за границы. Те, кто стоял за Батуриным выше.
— И что ты будешь делать?
Он молчал. Надя ждала.
— Объясню им, — сказал он наконец, — что они ошиблись адресом.
Надя помолчала. Потом убрала руки. Пошла к чайнику. Налила две чашки. Поставила перед ним. Села напротив.
Взяла чашку. Поставила вверх дном на блюдце.
Серьёзный разговор.
— Тим. — Она смотрела на него. — Я хочу понять одну вещь. Ты строишь здесь что-то — я вижу. Люди приходят, ты куда-то ездишь, деньги откуда-то появляются. Я не прошу деталей. Но я прошу — скажи мне, это заканчивается когда-нибудь? Или это теперь всегда так?
Элиас смотрел на чашку вверх дном. На её руки. На чернильное пятно.
— В Мексике, — сказал он медленно, — таких людей, как я, называют *don*. Дон. Это не имя. Это — положение. Один раз становишься — всё. Это не заканчивается. Либо ты уходишь сам, либо тебя убивают, либо сажают.
— И ты стал доном.
— Я был доном. — Пауза. — Здесь я пытаюсь стать чем-то другим.
— Чем?
— Я не знаю ещё. Но — другим.
Надя смотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Хорошо. Я буду рядом, пока ты пытаешься.
— А если не получится?
— Тогда я буду рядом и тогда, — сказала она просто. — Куда я денусь.
Элиас смотрел на неё.
— Надь.
— Что.
— Ты понимаешь, чем я занимаюсь?
— В общих чертах.
— И ты остаёшься.
— Я за тебя замуж вышла. — Она взяла чашку, перевернула обратно, отпила. — За Тиму. Который оказался немного сложнее, чем я думала.
— Немного.
— Ну, значительно. — Она поставила чашку. — Но замуж — это замуж. Я не из тех, кто уходит, когда становится сложно.
— Это может стать очень сложно.
— Тим, — сказала Надя. — Я южная женщина. Мы не уходим. Мы остаёмся и пилим.
Элиас посмотрел на неё. Она — на него. И в её глазах было то, что он не мог назвать словом ни на русском, ни на испанском — что-то живое, тёплое, настоящее и немного смешное одновременно. Не героизм. Просто — человек, который решил и держит своё решение, и при этом понимает, как это звучит со стороны.
— Будешь пилить, — сказал он.
— Ещё как буду, — согласилась она. — Уже сейчас хочется.
— Почему не начинаешь?
— Потому что ты сегодня пришёл домой с таким лицом, что даже я поняла — не время.
Элиас молчал. Потом — сам не ожидал — сказал:
— Завтра начинай.
Надя посмотрела на него. Моргнула. Потом засмеялась — по-настоящему, тепло, немного устало.
— Договорились, — сказала она.
За окном трамвай прошёл по проспекту. Рельсы, потом тишина. Санта Муэрте и Богородица стояли на подоконнике. Чашка на столе — правильной стороной вверх.
Элиас пил чай и думал о том, что завтра ему нужно позвонить Корнееву — в Москву, на личный номер, который Корнеев дал при отъезде и сказал «только если очень нужно». Нужно.
Потом — найти дочь Геннадия Степановича.
Потом — начать думать о том, как объяснить людям из Москвы, или из Берлина, или откуда они там пришли, что Город N — это теперь не то место, куда можно прийти с черепами и испанскими записками.
Но это — завтра.
Сейчас — кухня. Чай. Надя напротив, с тетрадями, снова взявшая красную ручку — проверяла, пока они разговаривали, откладывала, снова брала.
— Тим, — сказала она, не отрываясь от тетради.
— Да.
— Ты всё-таки объясни мне про Санту Муэрте. Нормально. Я погуглила — там написано разное. Хочу от тебя услышать.
— Сейчас?
— Нет. Когда-нибудь. Не торопись. — Она перелистнула тетрадь. — Просто имей в виду — я спрошу.
— Хорошо, — сказал Элиас.
— И купи мне книгу про Мексику. Нормальную, не туристическую. Хочу понять, откуда ты.
Он смотрел на неё. На красную ручку в её руке. На чернильное пятно на среднем пальце.
— Куплю, — сказал он.
Надя кивнула, не поднимая головы. Продолжала проверять тетрадь. Восьмой класс. Клеточное строение. Красная ручка ставила галочки и крестики — быстро, точно, без колебаний.
Элиас смотрел на неё и думал: вот человек, который сегодня узнал, что из-за её мужа убили старика на балке его же склада, что за ними пришли из Москвы или из Берлина, что это только начало. И сидит, проверяет тетради восьмого класса. Не потому что не боится. Она сказала — боится. А потому что тетради тоже надо проверить, и жизнь не останавливается, и завтра восьмой класс придёт на урок и будет ждать результатов.
В Кульякане у него не было такого человека.
В Масатлане — не было.
В Мехико — не было.
Здесь — есть.
Он встал. Подошёл к ней. Она не подняла голову — продолжала проверять. Он положил руку на её плечо. Она накрыла его руку своей — секунда, не больше — и убрала обратно к ручке.
— Иди спать, — сказала она. — Ты устал.
— Ты тоже.
— Я ещё три тетради.
— Надь.
— Иди. Я приду.
Он убрал руку. Пошёл в спальню. В дверях остановился.
— Надя.
— Что? — не поднимая головы.
— Спасибо.
Она подняла голову. Посмотрела на него — удивлённо, почти смешно.
— За что?
— За то, что не ушла сегодня.
Она смотрела на него три секунды. Потом сказала — серьёзно, без иронии:
— Ты дурак иногда. — И вернулась к тетради.
Элиас вышел.