Глава 18
Город N. Ноябрь 2002. Четверг.
Дочь Геннадия Степановича звали Ирина. Лёха нашёл за день — через адресный стол на Почтовой, сто рублей девушке за стойкой, и та выдала без вопросов. Москва, Марьино, улица Люблинская, дом сорок семь.
Элиас позвонил вечером. Длинные гудки — он уже думал, что не ответит. Потом — голос. Женский, усталый, с той особой усталостью, которая бывает после нескольких дней плохого сна и хуже которой только звонки от незнакомых людей.
— Слушаю.
— Ирина Геннадьевна?
— Да. Кто это?
— Малов Тимофей Андреевич. Я арендовал склад вашего отца. Мне нужно с вами встретиться.
Пауза. Долгая.
— Вы из милиции?
— Нет. Я — по делу. Личному.
Она помолчала ещё. Элиас слышал в трубке фоновый звук — телевизор, негромко. Потом она его выключила.
— Я прилетаю в пятницу, — сказала она. — Нужно забрать документы на склад. И вещи.
— Я могу приехать к вам туда.
— Нет. Я буду в городе. Позвоните в субботу утром.
Она назвала номер телефона, по которому будет. Продиктовала ровно, без интонации — как диктуют информацию, а не как разговаривают с человеком. Повесила трубку.
Элиас убрал телефон. Надя была в соседней комнате — проверяла тетради, он слышал, как шуршат страницы. За окном Город N темнел рано, в четыре, как Надя говорила: свет кончался как заряд на телефоне.
Он вышел в коридор, надел куртку.
— Ты куда? — из комнаты.
— Пройдусь.
Шаги. Надя появилась в дверях. Красная ручка в руке, очки для чтения на носу — она надевала их для тетрадей и забывала снять.
— Поздно уже.
— Полчаса.
Она смотрела на него поверх очков. Читала. Что прочитала — не сказала.
— Возьми ключи, — сказала она. — Я лягу, наверное.
Он взял ключи. Вышел.
* * *
Набережная в ноябре была пустой и правильной. Не красивой — правильной. Фонари через один горели, парапет обледенел у края, Волга чёрная, лёд только у берега тонкий, матовый. Буксир шёл по фарватеру с красным огнём на носу — медленно, как всегда. Элиас смотрел на огонь, пока тот не растворился за поворотом.
Геннадий Степанович. Семьдесят два года. Тридцать лет держал склад — сначала государственный, потом свой. Пережил девяностые, пережил передел, сдавал в аренду рыболовецким артелям по цене, которую те могли платить. Не богател. Просто держал.
Элиас убил его так же верно, как если бы пришёл сам. Он это знал и не отгонял это знание — оно лежало в нём ровно, как лежат неудобные факты, с которыми ничего нельзя сделать, кроме как принять.
В Кульякане таких людей называли daños colaterales. Сопутствующий ущерб. Слово, которое снимает вес с того, кто принял решение. Удобное слово. Элиас пользовался им двадцать лет и не думал, что за каждым таким словом — человек с именем, с тридцатью годами склада, с дочерью в Москве, которая выключила телевизор и продиктовала номер телефона ровным голосом.
Он постоял у парапета. Волга внизу двигалась — медленно, тяжело, ноябрьская. Тело Тимофея не боялось воды. Чувствовало её как что-то родное — тянулось к ней, успокаивалось рядом с ней.
Элиас дал этому случиться. Просто стоял и смотрел на воду.
Церковь Знамения стояла в конце набережной. Окна тёмные — поздно, закрыто. Элиас дошёл до паперти, остановился. Потрогал деревянную дверь — заперта. Постоял. Потом развернулся и пошёл домой.
* * *
Ирина открыла дверь на второй звонок. Суббота, начало десятого. Она оказалась лет сорока пяти, похожей на отца — та же молчаливость в лице, та же закрытость, которая не враждебность, а просто способ существования. Тёмные круги под глазами. Пальто ещё не сняла — то ли пришла недавно, то ли уходила и вернулась.
Отцовский дом. Небольшой, кирпичный, советский ещё. Ирина пустила его в прихожую, не дальше. Сама встала у вешалки, не предложила снять куртку.
— Малов, — сказала она. Вспоминала. — Я видела ваш договор среди бумаг.
— Да. Предварительный. Мы договорились на первое декабря.
— Теперь склад закрыт. Следствие. — Она смотрела на него прямо. — Что вы хотели?
Элиас держал конверт во внутреннем кармане. Лёха спрашивал вчера — сколько там. Элиас не ответил. Столько, сколько нужно — это не арифметика, это другое.
— Ваш отец погиб из-за меня, — сказал Элиас.
Ирина не двинулась. Смотрела на него.
— Объясните.
— Я пришёл в этот город недавно. Начал дело. Кто-то хотел меня напугать — убрать с дороги. Ваш отец не имел к этому никакого отношения. Его выбрали потому что он со мной разговаривал. Подписал бумагу. Больше никакой связи не было.
— Вы это знаете точно?
— Точно.
— И что вы теперь?
Элиас достал конверт. Положил на тумбочку у вешалки — туда, где лежали чужие перчатки и чужие ключи.
— Это не компенсация, — сказал он. — Компенсации нет. Это на похороны и на то, что нужно будет дальше.
Ирина посмотрела на конверт. Не взяла.
— Вы в милицию сообщили?
— Нет.
— Почему?
— Потому что это не поможет.
Она смотрела на него — изучала. У неё был тот взгляд, который бывает у людей, много работавших с чужими проблемами, — соцработники, врачи, учителя. Взгляд, который определяет, врут тебе или нет, за несколько секунд.
— Вы найдёте того, кто это сделал? — спросила она.
— Уже нашёл.
— И что?
Элиас не ответил. Она подождала. Поняла, что ответа не будет.
— Возьмите ваши деньги, — сказала она. — Мне не нужно.
— Ирина Геннадьевна.
— Возьмите.
— Оставьте на столе, — сказал Элиас. — Если не нужны вам — отдайте в церковь. Это ваше право. Но я оставляю.
Он открыл дверь. Остановился.
— Ваш отец был порядочным человеком, — сказал он. — Я это видел за один разговор. Это редкость.
Ирина стояла у тумбочки. На конверт не смотрела.
— Убирайтесь, — сказала она тихо. Не со злостью — с усталостью, которая тяжелее злости.
Элиас вышел.
* * *
На улице было холодно и пасмурно. Он прошёл два квартала пешком, потом остановился у ларька с сигаретами. Смотрел на витрину. «Мальборо», «Прима», «Парламент». Взял пачку «Примы» — то, что курил Тимофей, он знал это откуда-то из тела, из памяти рук. Достал одну. Закурил.
Табак был грубый, крепкий. Лёгкие Тимофея приняли без сопротивления — привычные. Элиас стоял у ларька, курил и смотрел на ноябрьскую улицу.
Конверт она возьмёт. Или не возьмёт. Это её выбор. Элиас сделал то, что мог сделать, и то, что делал Элиас Варгас никогда в жизни — не потому что не видел нужды, а потому что такой категории не существовало. Сопутствующий ущерб не имеет имён. Не имеет дочерей в Москве. Не имеет взгляда, который определяет ложь за несколько секунд.
Здесь — имеет. Это другая страна с другими правилами — или это он изменился, и правила стали другими от этого.
Телефон завибрировал. Корнеев. Элиас выбросил окурок, ответил.
— Ахметов ищет канал, — сказал Корнеев без предисловий. — Ваши действия в порту — он знает. Ждёт ответного хода.
— Он его получит.
— Когда?
— Скоро. Вы мне нужны по одному вопросу.
— Слушаю.
— Есть человек в Городе N, — сказал Элиас. — Держит пристань и рынок. Мелкий, местный. Зовут Хозяин порта — это не имя, это то, как его называют. Мне нужно его настоящее имя, его партнёров и три последних года его финансовых операций.
Пауза.
— Зачем вам это?
— Потому что, когда Ахметов будет искать партнёра здесь, он придёт к нему первым. Мне нужно знать об этом раньше, чем это случится.
Корнеев молчал несколько секунд.
— Это расширяет задачу.
— Да.
— Вы понимаете, что я не местный ресурс?
— Понимаю. Но у вас есть доступ к базам. Три года финансовых операций — это день работы.
— Два дня, — поправил Корнеев. — Я перезвоню.
Отбой.
Элиас убрал телефон. Пошёл к остановке. Двадцать второй маршрут шёл через проспект, через рынок, до набережной — он изучил маршрут за две недели, как изучал всё: ногами, в разное время суток, в разную погоду.
В маршрутке было тепло и пахло мокрой одеждой. Пожилая женщина с авоськой. Двое парней у задней двери — студенты, с рюкзаками. Водитель включил радио — «Авторадио», песня которую Элиас не знал.
Он смотрел в окно. Город N проплывал мимо — рынок, проспект, церковь Знамения у набережной. У церкви он вышел.
Дверь была открыта — суббота, утренняя служба. Элиас вошёл.
Внутри было тихо и пахло воском и чем-то старым. Служба уже кончилась — прихожане расходились. Осталось несколько человек у икон. Пожилой священник разговаривал с женщиной в дальнем углу.
Элиас подошёл к свечному ящику. Купил три свечи. Пошёл к ближайшему подсвечнику. Поставил одну. Постоял.
За Геннадия Степановича. Не молитва — факт. Человек существовал, держал склад тридцать лет, у него была дочь в Москве, теперь его нет. Свеча — это признание, что он был.
Вторую поставил у другой иконы. За тех, кого я убил. Не извинение. Просто признание, что они были.
Третью — у Богородицы. За нас. Как всегда.
Он вышел на паперть. Холодный воздух после церковного тепла был резким. Набережная впереди, река за ней. Элиас спустился по ступеням, пошёл к парапету.
Волга зимой — другая, чем осенью. Тяжелее, темнее, с узкой белой каймой у берега. Суда всё равно шли — буксиры, баржи, не останавливались ни в ноябре, ни в декабре. Порт работал круглый год.
Его порт. Или то, что станет его портом.
Элиас думал об Ирине — о том, как она стояла у вешалки и не снимала пальто, и смотрела на него взглядом, который определяет ложь, и сказала «убирайтесь» тихо, без злости. О конверте на тумбочке. О том, возьмёт или нет.
Он не узнает. Это та часть, которую нельзя контролировать. Сделал что мог — и вышел. Остальное не его.
Телефон — снова. На этот раз Лёха.
— Тима. Нашёл твоего. Того, из порта.
Значит, исполнитель ещё не уехал. Элиас смотрел на реку.
— Где?
— Гостиница «Волга» на Речной. Второй этаж, номер двенадцать. Ждёт подтверждения от Москвы, что оплата прошла. — Пауза. — Ты сам или я?
— Сам, — сказал Элиас. — Ты не приходи туда. Ничего там нет.
— Хорошо.
— Лёха.
— Да.
— Ты хорошо работаешь.
Короткое молчание. Лёха не привык к прямым словам такого рода — Элиас это знал, и поэтому говорил редко, и именно поэтому это что-то значило.
— Ладно, — сказал Лёха и отключился.
Элиас убрал телефон. Смотрел на Волгу ещё минуту. Потом развернулся и пошёл в сторону Речной улицы.
Гостиница «Волга» стояла в трёх кварталах от набережной — двухэтажная, советская, с облупившейся штукатуркой и вывеской, у которой не горела буква «а». «Волг ». Администратор на входе — женщина лет пятидесяти, с романом в мягкой обложке. Не подняла глаз.
Элиас поднялся на второй этаж. Коридор, линолеум, запах застоявшегося тепла и чужой еды. Двенадцатый номер — в конце, у окна на улицу.
Он постучал.
— Кто? — изнутри, настороженно.
— Администратор. Вопрос по оплате.
Пауза. Звук шагов. Щёлкнул замок.
Дверь открылась на цепочке — человек смотрел через щель. Тридцать пять, может сорок. Широкое лицо, трёхдневная щетина. Глаза — быстрые, оценивающие. Профессиональные. Он понял сразу, что это не администратор — но понял на секунду позже, чем было нужно.
Элиас вошёл.
* * *
Двадцать минут спустя он спускался по лестнице. Руки чистые — умылся в номере. Куртка застёгнута. Лицо — то, которое Лёха однажды описал точно: «такого взгляда у Тимы не было».
Человек в двенадцатом номере сидел на краю кровати. Живой, целый — почти. С пониманием того, что он должен сделать и что будет, если не сделает. С текстом на испанском, который Элиас произнёс трижды — медленно, требуя повторить. Человек повторял с акцентом, путал слова, Элиас поправлял. Спокойно, как поправляют произношение.
Элиас не скажет читателю, что там было в тексте. Он знал, что текст дойдёт до Ахметова — именно потому что человек в двенадцатом номере напуган так, что не соврёт ни слова. Напуган не угрозой — непониманием. Он ждал рыбака. Пришло что-то другое. Что именно — он не мог бы объяснить, но чувствовал кожей: это другое не остановится.
Администратор читала роман. Не подняла глаз, когда Элиас проходил мимо.
На улице было холодно. Он пошёл к остановке.
В маршрутке включил телефон — одно сообщение, от Нади: «Когда придёшь? Суп.»
Он написал: «Еду. Полчаса.»
Она ответила быстро: «Давно остыл. Разогрею.»
Элиас смотрел на экран. Потом убрал телефон и смотрел в окно — на город, который плыл мимо в ноябрьском свете.
Суп. Полчаса. Разогрею.
В Кульякане никто не разогревал ему суп.
* * *
Надя была на кухне. Кастрюля на плите, ложка в руке. Обернулась, когда он вошёл.
— Долго, — сказала она.
— Дел было.
Она посмотрела на него. Не читала — просто смотрела. Потом повернулась к плите.
— Садись.
Он снял куртку, разулся. Сел за стол. Надя поставила перед ним тарелку — борщ, густой, с хлебом рядом. Сама не садилась — стояла у плиты, держала ложку.
— Ты ел сегодня что-нибудь?
— Нет.
— Вот и я думаю.
Она налила себе и тоже села. Ела молча. Элиас ел молча. За окном трамвай прошёл по проспекту — рельсы, потом тишина.
— Как она? — спросила Надя.
Элиас поднял глаза.
— Дочь, — сказала Надя. — Ты же к ней ездил.
Он не удивился, что она знает. Надя делала выводы — это её работа двенадцать лет.
— Трудно, — сказал он.
— Взяла деньги?
— Не знаю. Я оставил, ушёл.
Надя кивнула. Отпила борща. Вытерла губы.
— Правильно сделал, что поехал, — сказала она.
— Ты думаешь.
— Думаю. — Она посмотрела на него. — Тим, у меня вопрос.
— Давай.
— Ты сегодня ещё куда-то ездил. После неё.
Элиас смотрел на тарелку.
— Да.
— По тому же делу?
— По тому же.
Надя молчала несколько секунд. Потом взяла хлеб, отломила кусок.
— Человек жив?
Вопрос прозвучал ровно. Без паники, без театра. Просто вопрос.
— Жив, — сказал Элиас.
Она кивнула. Ела дальше.
— Надя, — сказал он.
— Да.
— Ты знаешь, о чём спрашиваешь?
— Знаю. — Она не подняла глаз от тарелки. — Я учительница биологии, Тим. Не дура. Я понимаю, что происходит в общих чертах. Я спросила конкретно: человек жив? Ты ответил. Хватит.
— Тебя это не… — Он не закончил.
— Пугает? — Она подняла глаза. — Пугает. Я сказала тебе уже. Но ты живой, и человек тот живой, и ты сидишь ешь борщ. Значит — пока нормально.
Элиас смотрел на неё.
— Пока, — повторила она и опустила взгляд. — Это «пока» меня и пугает. Не то что было сегодня. То что будет потом.
Он не ответил, потому что честного ответа не было. Она это знала — поэтому не ждала.
Доели молча. Надя убирала со стола — тарелки, хлеб, ложки. Элиас сидел с чашкой чая.
— Тим, — сказала она у раковины.
— Да.
— Купи мне цветы когда-нибудь.
Он посмотрел на неё. Она спиной стояла.
— Какие?
— Не знаю. Какие хочешь. Просто цветы. Не по делу, не по поводу. Просто.
Элиас смотрел на её спину. На хвост волос, небрежный, утренний. На свитер с вытянутым рукавом.
— Хорошо, — сказал он.
— Завтра уже поздно будет, — сказала она, — я забуду что просила.
— Не забудешь.
— Точно не забуду, — согласилась она. — Значит, помни.
Она выключила воду. Взяла полотенце.
— Иди, — сказала она. — Я приду.
Элиас встал. Пошёл в спальню. Остановился у подоконника — Санта Муэрте и Богородица рядом. Снаружи темно, стекло холодное, за ним — огни проспекта.
Он постоял у окна. Потом лёг.
Надя пришла через двадцать минут. Легла рядом. Не говорила ничего. Через какое-то время — он думал, что она уже спит, — сказала тихо:
— Тим.
— Да.
— Та фигурка. Санта Муэрте.
— Что.
— Я книгу читала. Там написано — она покровительница тех, кого церковь не берёт.
— Да.
— Значит, она и меня теперь берёт, — сказала Надя. — Я же с тобой живу.
Элиас молчал.
— Это я к тому, — добавила она, — что пусть стоит. Я не против.
Он лежал и смотрел в потолок. Трещина от угла к люстре — чужая, незнакомая, другой рисунок чем в Астрахани.
— Спи, — сказал он.
— Сплю, — ответила она — и через минуту спала.
Элиас лежал ещё долго. Слушал её дыхание. За окном Город N жил своим ноябрьским ночным шумом — редкие машины, трамвай раз в час, чей-то голос далеко. Всё это было чужим и медленно становилось своим.
Завтра он купит цветы.
И позвонит Корнееву насчёт Хозяина порта.
И надо будет решить вопрос со складом — найти другой, или договориться с кем-то на пристани напрямую. Геннадий Степанович держал ещё одно помещение, Лёха говорил — маленькое, но с нормальной крышей.
Дочь возьмёт деньги или не возьмёт.
Ахметов получит послание через два дня, может через три — как долго исполнитель будет добираться до Москвы, зависит от того, на что у него хватит духу: на самолёт или только на поезд. Поезд — двадцать часов. Значит, четверг.
В четверг Элиас будет знать, услышан ли он.
Он закрыл глаза.
Тимофей внутри — тихий. Не одобряющий, не осуждающий. Просто — тихий. Как река в безветренную ночь.