Глава 23
Город N. Понедельник, 08:15.
Крюков позвонил в понедельник утром.
Элиас брился — старая бритва Тимофея, механическая, с деревянной ручкой. Надя уже ушла: школа в восемь, она выходила в семь сорок, всегда точно. Хлопнула дверь, щёлкнул замок, шаги по лестнице — он слышал это из ванной, считал автоматически.
Новый «Сименс» завибрировал на краю раковины.
Городской номер — не тот, с которого Крюков должен был звонить. Другой. Элиас смыл пену с лица. Взял трубку.
— Малов.
— Это Геннадий Фёдорович. — Голос тихий, напряжённый. Человек звонит не из дома. — У меня сорок минут. Встретиться можете?
— Где вы?
— Порт. Второй причал, у кранового ангара. Там закрыто сейчас — никого.
Элиас смотрел на своё отражение. Порез на подбородке — маленький, уже останавливался.
— Пятнадцать минут, — сказал он.
Оделся быстро. Куртка, ботинки — не рыбацкие, городские, в которых можно идти быстро по мёрзлому асфальту без шума. Нож во внутренний карман — привычка, не намерение. Телефон.
Вышел.
++++
Кран стоял на рельсах у самой воды — советский, портовый, с жёлтой кабиной и ржавой стрелой. Ангар за ним — закрытый, с воротами на замке. Между краном и ангаром — узкий проход, тёмный даже утром, с запахом солярки и мёрзлой воды.
Крюков стоял в этом проходе. В рабочей куртке, без шапки, несмотря на минус восемь. Руки в карманах, дыхание видно — пар, быстрый, короткий. Не от холода — от того, что шёл быстро или нервничал.
Элиас подошёл с открытой стороны. Чтобы Крюков видел его издалека, не пугался.
— Геннадий Фёдорович.
— Пришёл, — сказал Крюков. Выдохнул. — Ахметов вчера вечером. Человек приехал — не сам, человек. Сидели у меня дома два часа.
— Что хотят?
— Склад у третьего причала. Под хранение. Документы — зерно, рыба, стандартно. По факту — деньги. Наличные, крупными пачками. Хранить до команды, потом отправлять в Саратов. Там принимает другой человек.
Элиас смотрел на Волгу — отсюда, с причала, она была видна полностью. Широкая, тёмная, с редкими льдинами, которые шли медленно, как будто река не хотела их отпускать.
— Сумма?
— Первая партия — три миллиона. Рублей или долларов — не сказали. Скорее всего долларов, иначе зачем.
Три миллиона долларов наличными в складе у третьего причала. Это был не транзитный бизнес — это была прачечная. Ахметов использовал Крюкова как временное хранилище для денег, которые нужно было провести через российскую банковскую систему постепенно, небольшими суммами, чтобы не поднимать флаги у финансовой разведки.
— Охрана? — спросил Элиас.
— Два человека от Ахметова. Живут при складе, посменно.
— Вооружены?
Крюков посмотрел на него.
— Я не спрашивал.
— Вооружены, — сказал Элиас. Не предположение — вывод. — Геннадий Фёдорович. Вы взяли деньги.
— Аванс взял в октябре.
— Не октябрьские. Вчера — взяли?
Пауза. Долгая.
— Взял, — сказал Крюков тихо. — Сто тысяч рублей. За согласие.
Элиас кивнул. Не осудил — зафиксировал.
— Когда первая партия?
— Пятница. Послезавтра через день.
Три дня. Элиас считал быстро. Три дня — это мало, но достаточно, если действовать сейчас.
— Сколько человек приедет с деньгами?
— Не знал — не спрашивал, — сказал Крюков. — Человек Ахметова сказал: машина придёт, мои люди встретят, ты только ворота открой.
— Какая машина?
— Не сказал. — Крюков смотрел на него. — Малов. Я позвонил вам — как договаривались. Теперь что?
Элиас смотрел на реку. Льдины шли медленно. Буксир где-то далеко — звук без силуэта.
Три миллиона долларов. Два охранника Ахметова. Склад у третьего причала. Пятница.
Корнеев должен об этом знать. Не должен — обязан. Потому что три миллиона наличными — это федеральный уровень, финансовая разведка, статьи, которые дают сроки в два раза длиннее, чем браконьерство. Это то, ради чего Корнеев два года сидел в Астрахани. Не икра. Деньги.
Но если Корнеев накроет склад в пятницу — Крюков уйдёт как соучастник. Сто тысяч рублей в кармане, согласие подписал, ворота откроет. Статья чёткая.
— Геннадий Фёдорович, — сказал Элиас. — Те сто тысяч — они у вас дома?
— В сейфе.
— Положите их сегодня в банк. На счёт жены, на счёт племянника — неважно. Главное — в банк, с документами, с датой. И скажите операционисту, что это возврат долга от частного лица — попросите чтобы записали.
Крюков смотрел на него.
— Зачем?
— Чтобы деньги были чистыми официально. — Элиас посмотрел на него прямо. — Потому что в пятницу на ваш склад придут люди. Не Ахметовские. Другие. И после этого Ахметова в вашей жизни не будет. Но если деньги лежат в сейфе дома — это проблема.
Крюков молчал. Смотрел на Элиаса.
— Кто придёт в пятницу? — спросил он тихо.
— Люди, которые закрывают такие схемы, — сказал Элиас.
— ФСБ.
Не вопрос.
Элиас не ответил. Крюков понял — это и был ответ.
— Я буду под следствием, — сказал Крюков. Голос ровный — человек думает быстро.
— Нет, — сказал Элиас. — Вы дадите показания добровольно. Сегодня или завтра. Это называется деятельное раскаяние — статья другая, меры другие. Адвокат нужен хороший, это я обеспечу.
— Второй адвокат за неделю, — пробормотал Крюков. Не к Элиасу — к себе. — Кто вы такой, Малов?
— Человек, которому нужен этот порт, — сказал Элиас. — А вам — нужен кто-то, кто решит вашу проблему с Ахметовым без того, чтобы вы сели.
Крюков смотрел на него долго. Река за его спиной шла своим ноябрьским ходом — тёмная, неостановимая.
— И что я получу? — спросил Крюков. Тот же вопрос, что в прошлый раз. Правильный вопрос — Элиас ценил людей, которые задают правильные вопросы.
— Третий причал остаётся вашим, — сказал Элиас. — Ахметов уходит. Вы работаете по схеме, которую мы обсуждали. Я беру процент с транзита — честный, не грабительский. Охрана — моя. Проблемы — мои.
— А сто тысяч рублей?
— Они в банке. Чистые. Ваши.
Крюков смотрел на него ещё несколько секунд. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он.
— Сегодня в банк, — повторил Элиас. — До полудня.
— Понял.
— И больше никаких встреч с людьми Ахметова. Если позвонят — не берёте трубку. Если придут — вас нет.
— А если придут с вопросами?
— Ко мне, — сказал Элиас.
Крюков кивнул ещё раз. Поднял воротник куртки — только сейчас почувствовал холод.
— Малов.
— Да.
— Вы не местный.
— Нет.
— Откуда?
Элиас смотрел на реку.
— Издалека, — сказал он.
Крюков кивнул. Принял этот ответ — как принял в прошлый раз. Пожал руку — крепко, коротко. Ушёл вдоль причала.
Элиас стоял. Смотрел на воду.
Три дня до пятницы. Нужно позвонить Корнееву сейчас — не вечером, сейчас. Информация про три миллиона и склад — это то, за что Корнеев обменяет спокойствие в Городе N на серьёзный срок. Это не разменная монета — это козырной туз.
Но сначала — Мусаев.
Потому что если Корнеев накрывает склад Ахметова в пятницу, и если за Мусаевым стоят люди, конкурирующие с Ахметовым — они узнают об этом немедленно. И придут к Малову с вопросом: ты это организовал?
Правильный ответ на этот вопрос нужно продумать до пятницы.
Элиас достал телефон. Набрал Лёху.
— Мне нужен Мусаев сегодня, — сказал он, когда тот взял. — Найди способ передать — не через телефон. Лично, через посредника. Скажи: Малов готов говорить, сегодня вечером, то же место.
— Хорошо, — сказал Лёха. Без вопросов. — Во сколько?
— В восемь.
— Сделаю.
Отбой.
Элиас убрал телефон. Пошёл с причала в сторону проспекта. Мимо кранового ангара, мимо штабелей поддонов, мимо сторожевой будки, где старик в телогрейке пил из термоса и смотрел в никуда.
Три дня. Крюков, Мусаев, Корнеев — три разговора, которые должны выстроиться в правильном порядке. Ошибись с порядком — и всё рассыплется.
Сначала Мусаев — сегодня вечером. Понять, что он знает про Ахметова и про деньги. Понять, как отреагирует, когда схема Ахметова накроется.
Потом Корнеев — завтра утром. Передать информацию про склад, получить подтверждение о действиях в пятницу.
Потом — ждать.
В пятницу Ахметов приедет с тремя миллионами долларов на склад, который уже не его. Охранники Ахметова будут ждать команды, которая не придёт. Ворота откроет Крюков — уже не Ахметовский человек.
Элиас дошёл до проспекта. Трамвай проходил — медленно, с лязгом, оранжевый. Остановка в двадцати метрах.
Телефон.
Не Лёха, не Крюков. Незнакомый номер — но с кодом, который Элиас уже видел однажды. Три дня назад. Мусаев.
Он взял на первом гудке.
— Малов, — сказал он.
— Я слышал, что вы хотели встретиться, — сказал Мусаев. Спокойно — как говорят люди, которым уже передали сообщение раньше, чем ожидалось. — Вы ещё у порта?
Элиас остановился.
— Откуда вы знаете, где я?
— Я же сказал — у нас наблюдение.
Секунда. Две. Элиас смотрел на трамвай — тот уже уходил, удалялся по проспекту.
— Сегодня вечером, — сказал Элиас. — Восемь. «Кофеин».
— Нет, — сказал Мусаев. — Не «Кофеин». Другое место. — Пауза. — Есть ресторан «Якорь» у речного вокзала. Закрытый зал, второй этаж. Я договорился.
Ресторан у вокзала. Закрытый зал. Мусаев выбирает место — контролируемое, своё.
— Хорошо, — сказал Элиас.
— И Малов. — Голос Мусаева изменился — чуть, на полтона. — Приходите один. Лёху Сомова не берите.
Отбой.
Элиас стоял на проспекте. Мимо шли люди — утро, работа, школа. Женщина с ребёнком, мужчина с портфелем, двое подростков с рюкзаками. Обычный Город N в обычный понедельник.
Мусаев знал имя Лёхи. Знал, что они работают вместе. Знал, что Элиас у порта — сейчас, в эту минуту.
Наблюдение не просто стационарное. Живое. Кто-то шёл за Элиасом от дома. Или от порта. Или был у порта заранее — ждал.
Он не стал оглядываться. Бессмысленно — если Мусаев видит его сейчас, то человек либо на крыше, либо в машине, либо в толпе, и ни один из этих вариантов не решается взглядом через плечо.
Сел в трамвай. Доехал до середины маршрута. Вышел. Зашёл в аптеку — постоял у витрины три минуты, смотрел в отражение на улицу. Потом вышел через другой выход, которого не было — он знал это, потому что изучал квартал две недели назад. Поэтому вышел обратно через тот же вход и пошёл пешком, переулками.
Через двадцать минут — домой.
++++
Позвонил Корнееву с таксофона на Заводской.
— Слушаю.
— Ахметов. Деньги. Три миллиона долларов наличными. Склад у третьего причала порта. Пятница — время не знаю, вечер скорее. Два охранника внутри, машина снаружи.
Тишина. Длинная. Корнеев, который всегда думал быстро, думал сейчас медленнее обычного — значит, информация была важнее, чем Элиас предполагал.
— Источник надёжный? — спросил Корнеев.
— Надёжный.
— Как получили?
— Крюков пришёл сам.
Ещё пауза.
— Крюков — ваш? — спросил Корнеев.
— Теперь — да.
— Быстро.
— Он умный человек. Понял, на чьей стороне правда.
Корнеев помолчал.
— Малов. Три миллиона долларов — это не региональная операция Ахметова. Это Москва. Серьёзная Москва. Если мы берём склад в пятницу — будут последствия. Для операции, для меня, для вас.
— Знаю.
— И всё равно говорите.
— Потому что это нужно закрыть, — сказал Элиас. — Ахметов в Городе N — это проблема. Для всех.
— Включая вас.
— Особенно для меня.
Корнеев думал. Элиас слышал тишину в трубке — не пустую, рабочую. Человек в Москве пересчитывал последствия, взвешивал риски, прикидывал, чья карьера пострадает и чья вырастет.
— Хорошо, — сказал Корнеев наконец. — Я свяжусь с местными — осторожно, не напрямую. Операция в пятницу вечером. Крюков открывает ворота?
— Откроет.
— Его не трогаем — это условие.
— Это условие, — подтвердил Элиас.
— Принято. — Пауза. — Малов. Сегодня вечером у вас встреча с Мусаевым.
Элиас стиснул трубку.
— Откуда?
— Он позвонил вам с номера, который мы мониторим, — сказал Корнеев спокойно. — Ресторан «Якорь», второй этаж, закрытый зал. Мусаев договорился об этом вчера — значит, знал о встрече раньше, чем вы ему предложили.
Раньше. Мусаев знал о встрече раньше.
Значит, у Мусаева был источник рядом с Элиасом. Не наблюдение с улицы. Источник — человек, который слышал разговор с Лёхой утром или раньше. Лёха? Нет. Кто-то рядом с Лёхой — или рядом с посредником, через которого Лёха должен был передавать сообщение Мусаеву.
Цепочка дала течь раньше, чем начала работать.
— Идёте? — спросил Корнеев.
— Иду.
— Мы не можем обеспечить прикрытие в закрытом зале. Если что-то пойдёт не так — вы один.
— Я знаю.
— Жуков в городе, — сказал Корнеев. Ровно, без интонации. — Если хотите — снаружи.
Жуков. Снайпер с СВД. В Городе N.
Элиас думал секунду.
— Снаружи — да. Ресторан «Якорь» — речной вокзал, двухэтажное здание. Входы, выходы, крыши напротив — Жуков разберётся.
— Разберётся, — согласился Корнеев.
— Он не стреляет, если я не выхожу сам, — сказал Элиас. — Ни при каком условии.
— Понял.
Отбой.
Элиас стоял у таксофона. На улице — мороз, пар изо рта, серое небо без солнца. Типичный ноябрьский Город N — тихий снаружи, и с чем-то под поверхностью, что двигалось невидимо, как течение под ледяной коркой.
Мусаев знал о встрече до того, как Элиас её предложил.
Это значило одно из двух: либо у Мусаева был источник в окружении Элиаса — близкий, рабочий, — либо Мусаев сам инициировал встречу и просто ждал, пока Элиас придёт к этому сам. Проверял, насколько быстро.
Второй вариант Элиас предпочитал. Первый требовал найти источник немедленно, до восьми вечера.
Он пошёл домой.
++++
Надя вернулась в четыре. Раньше обычного — педсовет отменили, последний урок тоже. Вошла, увидела его за кухонным столом с картой — распечатка речного вокзала и прилегающих кварталов, взятая в туристическом киоске на проспекте. Он изучал пути от ресторана «Якорь» к набережной, к вокзалу, к ближайшим переулкам.
— Ты дома, — сказала она.
— Да.
Она разделась. Прошла на кухню. Посмотрела на карту — не спросила. Поставила чайник.
— Есть что-нибудь?
— Вчерашний борщ.
— Разогрею.
Она разогрела. Поставила перед ним тарелку. Себе налила чай — не садилась, стояла у подоконника, смотрела на цветы в банке. Хризантемы уже открылись немного — белые, прохладные.
— Тим.
— Да.
— Сегодня вечером ты уходишь.
— В восемь.
— Надолго?
— Не знаю.
Она кивнула. Смотрела на хризантемы.
— Ты поешь нормально перед тем, как уйти, — сказала она. Не вопрос — условие.
— Хорошо.
— И оденься теплее. Ночью минус двенадцать обещали.
Элиас смотрел на неё. На то, как она держит чашку — двумя руками, как всегда. На чернильное пятно, которое появилось снова — новое, на указательном пальце.
— Надя.
— Да.
— Если я не вернусь к полуночи — позвони Лёхе.
Она обернулась. Смотрела на него — спокойно, но напряжённо. Читала.
— Только позвони, — сказал он. — Ничего больше. Просто скажи — Малов не вернулся.
— Он знает, что делать?
— Знает.
Надя кивнула. Молча. Отвернулась к подоконнику.
Санта Муэрте. Богородица. Хризантемы.
— Я приду, — сказал Элиас.
— Я знаю, — сказала она. Голос ровный. — Ешь суп. Он остынет.
++++
Ресторан «Якорь» стоял у самого речного вокзала — двухэтажное здание с деревянными панелями и якорем над входом. Якорь был пластиковый, окрашенный под бронзу, с облупившимся краем. Вокзал рядом — действующий, с расписанием на табло: Астрахань, Саратов, Москва.
Элиас пришёл в 19:50. Десять минут — осмотреть.
Вход, два окна на улицу, пожарный выход слева. Второй этаж — три окна, закрытый зал виден через среднее: тёмные шторы, свет за ними. Крыша здания напротив — бывший склад, четыре этажа, на крыше Жуков уже был, Элиас не смотрел туда. Не нужно показывать, что ищешь снайпера.
Вошёл.
Первый этаж — открытый зал, три стола заняты. Официантка — молодая, с усталыми глазами — показала на лестницу.
— Вас ждут наверху.
Лестница — деревянная, скрипит. Узкая. Элиас шёл спокойно, одна рука у перил, другая свободна. Нож в кармане — он знал это и не трогал.
Второй этаж. Закрытый зал — отдельная комната, дверь открыта. Внутри — четыре стола, три из которых сдвинуты к стенам. Один — посередине, накрытый. Два прибора. Бутылка воды.
Мусаев сидел лицом к двери.
Рядом с ним — двое. Не за столом — у стены, на стульях. Сидели так, как сидят люди, которых научили сидеть правильно: ноги на ширине плеч, руки на коленях, взгляд на входе. Один — крупный, лет тридцати, с короткой стрижкой. Второй — меньше, жилистый, с тёмными глазами, которые двигались быстрее, чем нужно для спокойного человека.
Элиас вошёл. Остановился у двери. Оглядел комнату — медленно, не скрывая. Камера в углу под потолком — видеокамера, красный огонёк. Окно — одно, задёрнутое. Запасной выход — нет.
— Малов, — сказал Мусаев. — Садитесь.
Элиас сел. Напротив Мусаева. Между ними — стол, вода, два бокала.
— Ваши люди, — сказал Элиас. Кивнул в сторону двоих у стены.
— Моя привычка, — сказал Мусаев. — Вы не против?
— Зависит от того, зачем.
— Для порядка. — Мусаев налил воды — себе, потом Элиасу. — Вы хотели говорить быстро. Слушаю.
— Ахметов, — сказал Элиас. — В пятницу он везёт деньги на склад у третьего причала. Три миллиона долларов. Крюков открывает ворота.
Мусаев держал бокал. Не пил. Смотрел на Элиаса.
— Откуда это у вас?
— Неважно.
— Важно.
— Крюков — мой, — сказал Элиас. — С сегодняшнего утра. Он позвонил мне первым.
Мусаев поставил бокал. Посмотрел на двоих у стены — короткий взгляд, без слов. Те остались неподвижными.
— Зачем вы говорите мне это? — спросил Мусаев.
— Потому что вы должны знать.
— Мы конкуренты Ахметова. Если его схема накроется — нам хорошо.
— Вам хорошо, — согласился Элиас. — Но я хочу, чтобы вы знали: это не случайность. Это — я.
Мусаев смотрел на него. Долго. Тем взглядом, который бывает у людей, переоценивающих собеседника в сторону увеличения.
— Малов. — Он говорил медленно, аккуратно. — Вы только что сказали мне, что сдаёте операцию Ахметова. Три миллиона долларов — не мелочь. За ним стоят серьёзные люди. Когда они узнают, что схема накрылась — они начнут искать, кто. И найдут вас.
— Найдут, — согласился Элиас.
— И?
— И поймут, что у меня была причина, — сказал Элиас. — Ахметов убил старика в этом городе. Поджёг отношения там, где я строю дело. Это личное.
— Личное, — повторил Мусаев. Осмысливал.
— И деловое, — добавил Элиас. — Ахметов занял место, которое должно быть моим. Третий причал, склад, транзит через реку. Я строю здесь логистику. Ахметов мешает.
Мусаев смотрел на него. Потом — чуть, едва — кивнул. Что-то принял.
— Третья сторона, — сказал он. — Как я предлагал.
— Я думал об этом, — сказал Элиас. — Проблема одна.
— Какая?
— Вы знали о нашей встрече раньше, чем я её предложил.
Мусаев не двинулся. Смотрел прямо.
— Это значит у вас источник рядом со мной, — продолжал Элиас. — Если мы работаем вместе — источник должен исчезнуть. Потому что человек с двумя хозяевами — проблема для обоих.
Тишина.
Двое у стены — Элиас краем зрения — напряглись. Незаметно, но напряглись. Крупный положил руку на бедро.
Мусаев поднял ладонь — небольшое движение, не к ним, от них. Стоп.
— Вы правы, — сказал Мусаев. Ровно. — Это был тест.
— Я знаю, — сказал Элиас.
— И вы его прошли.
— Я знаю, — повторил Элиас.
Мусаев смотрел на него. Потом — первый раз за весь разговор — по-настоящему улыбнулся. Не уголком рта — открыто, коротко.
— Кто вы? — спросил он. Не агрессивно — с интересом. — Настоящий вопрос. Откуда такой человек в Городе N?
Элиас взял бокал. Отпил воды. Поставил.
— Человек, который умеет работать с реками, — сказал он. — Здесь — Волга. Это достаточно.
Мусаев смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Третья сторона. Обсуждаем условия.
— Не сегодня, — сказал Элиас. — Сначала пятница. Посмотрим, как всё пройдёт. Потом — условия.
— Логично.
Элиас встал. Мусаев не остановил.
— Малов.
Элиас обернулся.
— Источник, — сказал Мусаев. — Которого вы хотите убрать. Его не было. Я знал о вашей встрече потому что следил за Ахметовым — его человек разговаривал с вашим Лёхой утром. Мы слышали.
Элиас смотрел на него.
— Значит, источника нет.
— Источника нет, — подтвердил Мусаев. — Просто хотел проверить, скажете ли вы мне.
Элиас кивнул.
— Хорошая проверка, — сказал он.
— Вы тоже, — ответил Мусаев.
Элиас вышел. По лестнице — вниз, мимо первого зала, мимо официантки с усталыми глазами. На улицу.
Холодно. Минус десять уже — обещали двенадцать к ночи. Речной вокзал светился табло: Астрахань, Саратов, Москва. Волга за вокзальной площадью — тёмная, невидимая, но слышимая: вода двигалась, даже в ноябре, даже в такой мороз.
Элиас стоял у входа и дышал.
Мусаев — не враг. Пока. Конкурент Ахметова, осторожный, умный, с людьми в городе. За ним стоят те, кто двигает иранские деньги на север. Третья сторона возможна — если пятница пройдёт правильно.
Жуков где-то на крыше напротив. Смотрит в прицел. Ждёт.
Элиас поднял руку — коротко, не оглядываясь. Сигнал: всё нормально, уходи.
Пошёл к проспекту. Руки в карманах, шаг ровный, дыхание в четыре счёта.
Пятница. Три дня.
В пятницу Ахметов приедет с деньгами в склад, который перестал быть его. Корнеев встретит. Схема накроется. И Ахметов поймёт — уже в наручниках или раньше — что Малов из Города N сделал это аккуратно, тихо, без единого выстрела.
После пятницы — разговор с Мусаевым об условиях. Потом — Батурин с адвокатом. Потом — то, что дальше.
Но сначала — домой. Надя ждёт. Если не вернётся к полуночи — звонит Лёхе. Сейчас половина десятого.
Успевает.
++++
Он вошёл в квартиру в 22:10.
Надя была на кухне — не спала, хотя могла. Сидела с чашкой и книгой. «Мексика: история и культура», закладка продвинулась ещё — двести третья страница. Там уже другая глава. Он не смотрел заголовок.
Подняла глаза.
— Всё? — спросила она.
— Всё, — сказал он.
Она кивнула. Закрыла книгу. Встала, поставила чайник.
— Есть будешь?
— Нет. Чай — да.
Она налила. Поставила перед ним. Села напротив.
Смотрела на него — своим взглядом, тем, который читает.
— Нормально прошло? — спросила она.
— Нормально.
— Опасно было?
Пауза.
— Нет, — сказал он.
Она кивнула. Взяла чашку.
— В пятницу что-то будет, — сказала она. Не вопрос.
— Да.
— Ты будешь участвовать?
— Нет, — сказал Элиас. — В этот раз — нет.
Правда — почти. Он не будет в складе, не будет на причале. Будет дома. Корнеев и местные — сами.
— Хорошо, — сказала Надя.
За окном Город N темнел и молчал. Трамвай последний прошёл в одиннадцать — они его слышали. Хризантемы на подоконнике белели в темноте — Надя не включала верхний свет, только настольную лампу на столе.
Санта Муэрте. Богородица. Цветы.
— Тим.
— Да.
— Первое ноября в пятницу, — сказала она.
— Я помню.
— Я думала, что мы можем сделать. — Она держала чашку. — Поставим свечи — там, у неё. И у Богородицы. И сходим на кладбище к Антону — отдельно, не в Трусово, там своё. Но у нас в городе — мало ли.
— Здесь нет никого нашего, — сказал Элиас.
— Я знаю, — сказала она. — Но можно поставить свечу за тех, кого нет. Это нормально — так делают.
Элиас смотрел на неё.
За тех, кого нет.
Рауль. Тимофей. Геннадий Степанович. Антон.
— Хорошо, — сказал он.
Надя кивнула. Отпила чай.
— Тим, — сказала она. Тихо.
— Да.
— Я боюсь пятницы.
Он смотрел на неё. На усталые глаза, на чернильное пятно, на свитер с вытянутым рукавом.
— Я знаю, — сказал он.
— Ты не скажешь мне «не бойся».
— Нет.
— Хорошо. — Она поставила чашку. — Это честно.
Они сидели молча. Настольная лампа давала жёлтый круг на столе — клеёнки не было, просто стол, купленный три недели назад. Надо купить клеёнку, подумал Элиас. С каким-нибудь рисунком. Не васильки — что-нибудь другое, новое, этого города.
— Надь.
— Да.
— После пятницы. Когда всё закончится. — Он помолчал. — Мы купим клеёнку.
Она посмотрела на него. Моргнула.
— Клеёнку?
— На стол. Здесь нет.
Она смотрела на него ещё секунду. Потом — устало, тепло, по-настоящему:
— Хорошо, — сказала она. — Купим клеёнку.
Встала. Пошла в спальню — тихо, в носках. Остановилась в дверях.
— Не сиди долго.
— Не буду.
Она ушла.
Элиас сидел один. Санта Муэрте на подоконнике. Хризантемы. За стеклом — Город N, ноябрь, минус двенадцать, и где-то за крышами Волга идёт в темноте.
Пятница.
После пятницы — клеёнка, условия с Мусаевым, адвокат для Батурина, следующий разговор с Корнеевым. После пятницы — Санта Муэрте первого ноября. Свечи за тех, кого нет.
После пятницы — том первый закроется.
То, что началось в августе в тумане на Волге с гарпуном в шее, — придёт к точке. Не к концу. К точке, после которой всё то же самое, но по-другому.
Элиас Варгас. Бывший дон Синалоа. Сейчас — Тимофей Малов, Город N, квартира на проспекте, жена в спальне, пятница впереди.
Он встал. Выключил лампу.
Пошёл спать.