Глава 10
позвони мне позвони – позвони мне ради бога
Он не спал.
Лежал на спальнике с закрытыми глазами и слушал как туннель дышит ночью — иначе чем днём, медленнее, с другими звуками, машин наверху почти нет, только редкие, и капель стала тише, и где-то далеко кто-то кашлял методично и потом перестал. Мэй спала ровно. Деррик тихо.
Соколов лежал и думал.
Он думал про то что скажет. Не готовил — именно думал, без списков, без структуры, просто позволял мыслям идти куда идут. Думал про голос Ry — хриплый, американский, тот который слышал сам когда говорил в первый день и который теперь стал привычным. Думал про то что Джейкоб слышал этот голос всю жизнь и что в этом голосе для него — папа, это звучит как папа, не как незнакомец.
Думал про Данилу.
Это было больно и он не пытался сделать чтобы не было больно. Просто лежал с этой болью как лежат с чем-то тяжёлым которое нельзя убрать — можно только привыкнуть к весу.
Данила сейчас в Петербурге. Тринадцать лет сегодня. Рядом Катерина. Может бабушка приехала. Может торт. Данила не знает что думать про отца — отец исчез, отец не позвонил, отец куда-то делся в феврале и с тех пор тишина.
Соколов не мог позвонить Даниле.
Это было единственное что он не мог сделать — и это было страшнее всего остального вместе взятого.
Но я могу позвонить Джейкобу.
Мысль была тихая. Не утешительная — просто точная.
Один мальчик ждёт звонка от отца которого больше нет. Другой — от отца который есть но молчит. Соколов находился где-то между этими двумя мальчиками, между двумя отцами, между двумя жизнями — и единственное что он мог сделать это позвонить тому кому ещё можно позвонить.
Он закрыл глаза.
Уснул около трёх.
✦
Проснулся в шесть. Деррик уже сидел с термосом.
— С утра куда-то? — спросил Деррик. Он всегда замечал когда Соколов собирался куда-то — не спрашивал напрямую, замечал.
— Позвоню кое-куда.
— Удачи.
Соколов взял телефон — заряженный до девяносто одного процента, он зарядил вечером специально — и вышел из туннеля.
Февраль в Лас-Вегасе в шесть утра: холодно, сухо, небо ещё тёмное с фиолетовым краем на востоке. Strip не спал — Strip никогда не спал, но в шесть утра у него был другой ритм, более медленный, усталый, как у человека который работает вторую смену подряд и уже не скрывает этого. Мусоровоз ехал вдоль Flamingo. Уборщик с метёлкой стоял у входа в казино и смотрел в телефон.
Соколов встал у бетонного бордюра. Вытащил телефон.
Jacob Callahan.
Смотрел на этот контакт долго. Потом подумал что если смотреть долго то никогда не нажмёт — и нажал.
Гудок. Два. Три.
Четыре.
Пять.
Не возьмёт. Двенадцать лет, раннее утро, воскресенье —
— Папа?
Голос сонный, осторожный. Мальчишеский — не детский уже, но ещё не подростковый, в том промежутке где голос сам не знает каким хочет быть. И в этой осторожности — целая история: он взял трубку, он увидел имя, он сказал «папа» именно так — с вопросом, как будто не был уверен что это правда.
Соколов открыл рот.
И на этот раз — сказал.
— С днём рождения, Джейкоб.
Тишина. Три секунды. Четыре.
— Ты помнишь, — сказал мальчик.
Не вопрос. Констатация. Как будто он уже готовился к тому что не помнит — уже выстроил внутри что-то защитное, какую-то стену на случай — и теперь стена оказалась ненужной и он не знал куда её деть.
— Помню, — сказал Соколов. — Тринадцать лет.
— Да.
Пауза. Не неловкая — просто пауза, когда оба держат что-то и не знают как положить аккуратно.
— Ты где? — спросил Джейкоб.
— В Вегасе. Разбираюсь с кое-чем.
— Ладно.
Это «ладно» было такое — принимающее. Не «понятно» и не «хорошо». Именно «ладно» — как говорят когда не хотят давить, когда учатся не давить, когда тебе двенадцать и ты уже понял что взрослые иногда разбираются с кое-чем и это надо принять.
Соколов стоял у бордюра и смотрел как на востоке светлеет небо.
— Как школа? — спросил он.
И потом Джейкоб говорил.
Говорил про школу — осторожно сначала, коротко, потом длиннее, потом ещё длиннее, про учителя по математике который объясняет непонятно но если остаться после урока объясняет нормально, про друга Маркуса который умеет делать такие штуки на скейте которые Джейкоб пробовал три раза и падал, про то что мама записала его на плавание и он думал что будет скучно а оказалось не скучно, про то что в марте будет соревнование и он не уверен что готов но тренер говорит что готов.
Соколов слушал.
По-настоящему слушал — не ждал паузы чтобы вставить слово, не думал параллельно о другом, не читал отчёт. Просто слушал голос мальчика который рассказывал про свою жизнь человеку которого считал отцом — осторожно, с проверками, замолкал иногда и как будто прислушивался: ты ещё здесь? ты слышишь?
— Я здесь, — сказал Соколов один раз, просто так, в паузу.
— Ага, — сказал Джейкоб. И продолжил.
✦
Они говорили двадцать две минуты.
Потом Джейкоб сказал что мама зовёт завтракать.
— Пап.
— М.
— Позвони ещё. Не обязательно по поводу. Просто так.
Соколов смотрел в небо которое за двадцать две минуты из фиолетового стало серым, почти белым, февральским.
— Позвоню, — сказал он.
Джейкоб повесил трубку.
✦
Соколов стоял у бордюра с телефоном в руке.
Strip просыпался — уже активнее, уже с машинами и таксистами и первыми туристами с чемоданами у касс казино. Мусоровоз уехал. Уборщик с метёлкой тоже ушёл. Солнце ещё не вышло но уже было понятно что выйдет и что день будет таким — прохладным, ясным, без облаков.
Он думал про «не обязательно по поводу. Просто так».
Двенадцатилетний мальчик сказал ему то чего он не умел сам. Всю жизнь — по поводу. Звонить по поводу. Приходить по поводу. Делать что-то потому что есть причина. Данила, Джейкоб, Катерина — все ждали не повода, все ждали «просто так», а «просто так» было неэффективно, «просто так» не вписывалось в расписание, «просто так» он откладывал на потом.
Потом. Слово которое украло у него больше чем всё остальное.
Он убрал телефон. Постоял ещё минуту. Смотрел на Bellagio — фонтаны сегодня уже работали, ранний запуск, первая струя поднялась и упала и поднялась снова, и в утреннем свете вода была не пышная и туристическая, а просто вода, просто красиво, просто есть.
Он подумал про тетрадь в кармане.
Про строчку которую написал по-русски на последней странице.
Про то что Ry писал Джейкобу три года и не отправил ни одного слова — и всё равно Джейкоб сказал «позвони ещё, просто так». Значит дети чувствуют. Не слова — что-то под словами. Что-то что есть даже когда слов нет.
Данила тоже чувствует.
Это была не утешительная мысль — утешительные мысли он уже разучился себе говорить. Это была просто мысль. Точная и тяжёлая и с ней надо было как-то дальше.
Он развернулся и пошёл обратно к туннелю.
✦
Деррик сидел на своём месте и ел крекер.
— Как? — спросил он.
— Поговорили, — сказал Соколов.
— Долго?
— Двадцать две минуты.
Деррик кивнул. Это был особый кивок — не «хорошо» и не «молодец», просто признание факта. Человек позвонил. Двадцать две минуты. Это случилось.
— Он как? — спросил Деррик.
— Нормально, — сказал Соколов. — Плавание. Математика. Друг со скейтом. — Пауза. — Сказал позвонить ещё. Просто так.
Деррик посмотрел на него. Долго.
— Ты позвонишь?
— Позвоню.
Деррик взял крекер и отломил половину. Протянул Соколову. Соколов взял.
Они сидели у входа в туннель и ели крекеры и смотрели как Strip окончательно просыпается — ещё одна смена туристов, ещё один день иллюзий над их головами, ещё один день чего-то другого здесь, внизу, где люди пьют плохой кофе и чинят чужие спиртовки и носят ёлочные игрушки в карманах и пишут стихи на дне коробки.
— Деррик, — сказал Соколов.
— М.
— Позвони дочери.
Деррик не ответил сразу. Жевал крекер. Смотрел на дорогу.
— Она сама позвонит, — сказал он наконец.
— Знаю. Но ты позвони первым.
Деррик посмотрел на него. Что-то прочитал. Отвернулся.
— Подумаю, — сказал он.
Это было не «нет». Соколов принял это.
Он сидел и чувствовал что что-то в нём — не снаружи, не в обстоятельствах, а именно внутри — сдвинулось. Не встало на место — он не знал где место. Просто сдвинулось. Как сдвигается что-то тяжёлое когда его наконец решаются двинуть — немного, на сантиметр, но это уже движение.
В кармане лежала тетрадь.
В телефоне — двадцать две минуты разговора.
На дне туннеля — люди которые стали чем-то большим чем декорация.
На другом конце земли — мальчик тринадцати лет который не знал что его отец умер.
И другой мальчик тринадцати лет который только что сказал: позвони ещё, просто так.
Ладно.
Соколов произнёс это слово вслух. Тихо. По-русски. Как в первый день в туннеле когда всё ещё было впереди.
Только теперь оно звучало иначе.
Тогда — как точка старта. Как команда себе двигаться.
Сейчас — как что-то без названия. Как принятие которое не сдача. Как движение которое не знает ещё куда но уже знает что надо.
Деррик повернулся.
— Что?
— Ничего, — сказал Соколов. — Просто так.