Глава 11
Когда делать больше нечего — начинается настоящее.
После того как Джейкоб повесил трубку и Соколов убрал телефон в карман, он ещё долго стоял у бордюра на краю Strip и смотрел на фонтан Bellagio, который к тому времени уже работал в полную силу — белые струи уходили вверх метров на двадцать и медленно рассыпались в мелкую взвесь, и в утреннем свете эта взвесь висела в воздухе чуть дольше чем казалось возможным, как будто вода не хотела падать обратно и тянула время сколько могла, и Соколов смотрел на это и думал ни о чём конкретном, что само по себе было настолько непривычным состоянием, что он несколько минут не мог понять что именно с ним происходит.
Потом понял: он ждал что после звонка что-то изменится снаружи — что туннель исчезнет, что тело станет другим, что небо над головой скажет ему куда идти дальше, как будто выполненная задача должна была открыть следующий экран с инструкциями, и только стоя у этого фонтана в феврале с пустыми руками он понял что никакого следующего экрана нет и не будет, что туннель никуда не делся, что тело по-прежнему чужое, что он по-прежнему Ry Кэллахан на всех уровнях кроме одного — того единственного уровня который нельзя увидеть снаружи и который, возможно, важнее всего остального вместе взятого.
Двадцать две минуты. Джейкоб говорил про плавание. Я слушал. Это случилось.
Он думал про то что означает слово «после» применительно к его нынешнему положению — после чего именно, после разговора с мальчиком которого он никогда не видел живым, после тетради со стихами которые Ry писал три года и не отправил ни одной строчки, после одной своей строки по-русски на чистой странице чужой тетради, после Деррика с термосом и Мэй с ёлочной игрушкой и Антуана который молчит но слушает джаз — после всего этого он стоял на Strip в начале марта и понимал что первая арка его существования здесь закрылась, и что следующей задачи у него нет, и что отсутствие задачи ощущается физически, как ощущается пустота в руках когда привык нести что-то тяжёлое.
✦
Деррик сидел на своём месте когда Соколов вернулся, и сидел так неподвижно что сначала Соколов подумал что он спит, но потом увидел что Деррик держит телефон в руке — не смотрит в него, просто держит, как держат вещь когда с ней надо что-то сделать и ещё не решил что именно — и Соколов прошёл мимо и не сказал ничего, потому что некоторые решения требуют тишины рядом, а не слов.
Он сел на свой спальник, достал из кармана тетрадь Ry и открыл её не на стихах, а на чистых страницах в конце — их было несколько, между его строчкой и задней обложкой — и долго смотрел на эту белизну в клетку, на которой ничего не было написано и которая поэтому была наполнена всем что ещё не сказано, и думал про то что Ry прожил три года записывая в эту тетрадь то чего не мог сказать вслух, и что эти записи были честнее любого разговора который у него был за это время, и что честность которую человек прячет на дне коробки — это всё равно честность, она никуда не девается от того что её не видят, она просто ждёт.
Потом он написал ещё одну строчку, на этот раз по-английски, потому что это была мысль которая пришла на том языке которым он говорил последние две недели и переводить её казалось неправильным, как будто перевод что-то бы убрал:
The tunnel is not the end.
It is the place where people
find out who they are
when everything else
has been taken away.
Он закрыл тетрадь и понял что написал это не для Джейкоба и не для Данилы и не для кого-либо конкретного, а для себя, что само по себе было ново — он всю жизнь писал для кого-то: отчёты для совета директоров, письма для партнёров, сообщения для Катерины в которых всегда стояла цель, и даже те пятнадцать стихотворений которые он написал в молодости и спрятал в стол были написаны с ощущением что их кто-то когда-нибудь прочитает, что у них есть будущий читатель, а эти две строчки в чужой тетради были написаны для никого и это почему-то было важно.
✦
В среду пришла Люсия.
Соколов не знал её раньше — она появилась у входа в туннель около полудня с тележкой из супермаркета набитой едой, одна, маленькая, лет пятидесяти, с таким лицом которое бывает у людей, привыкших делать что-то регулярно и не ожидающих за это благодарности, и Деррик встал и пошёл к ней навстречу как к старой знакомой, потому что она и была старой знакомой — оказалось что Люсия приходила сюда каждую среду уже больше года, всегда одна, всегда с едой, всегда без организации за спиной и без волонтёрской майки с логотипом.
— Кто это? — спросил Соколов у Деррика пока Люсия раскладывала контейнеры на складном столике который она привезла в тележке вместе с едой.
— Люсия Варгас, — сказал Деррик, — работает кассиром в Albertsons на Flamingo, живёт в двух кварталах отсюда, пять лет назад её сын жил здесь, в туннеле, потом уехал к тётке в Финикс и, говорят, нормально устроился, и она продолжает приходить.
Соколов смотрел на Люсию которая открывала контейнеры с рисом и курицей и раскладывала пластиковые вилки в аккуратный ряд и думал про то что у неё нет никаких оснований делать это кроме одного — что пять лет назад кто-то делал это для её сына, или что её сыну этого не хватало, или просто что она помнит и память требует действия, и ни одна из этих причин не была рациональной в том смысле в котором Соколов привык понимать слово «рациональный», но все они были настоящими, и в этой настоящести было что-то чего не хватало большинству рациональных решений которые он принимал в своей жизни.
Менеджмент без бюджета, без KPI, без отчётности перед советом директоров. Только еда в среду и складной столик.
И это работает лучше многого из того что я подписывал.
Мэй взяла тарелку и сказала Люсии что курица сегодня лучше чем в прошлый раз, и Люсия сказала что поменяла специи, и они несколько минут обсуждали специи с таким серьёзным видом с каким обсуждают важные вещи, и Соколов слушал этот разговор и думал про то что он провёл два года на совещаниях где обсуждали вещи с точно таким же серьёзным видом — квартальные планы, стратегии, синергии — и что этот разговор про специи был не менее серьёзным, потому что за ним стояло то же самое что стоит за любым разговором о еде: кто-то позаботился, кто-то почувствовал что о нём думают.
Он взял тарелку и сел рядом с Антуаном, который всегда ел немного в стороне от остальных и никогда не начинал первым, но сегодня, пока Соколов устраивался рядом, Антуан посмотрел на него и сказал что-то короткое — одно слово, «хорошо», без контекста, без продолжения — и Соколов сказал «да» в том же духе, и они поели молча, и это молчание было другим чем то молчание которое Соколов знал раньше — не неловким, не наполненным невысказанным, а просто тихим, таким какое бывает между людьми которым не нужно доказывать друг другу что они здесь.
✦
После обеда Деррик пришёл к Соколову и сказал без предисловий, глядя в сторону, что позвонил дочери — не вчера и не сегодня утром, а ночью, когда не спалось, в два часа ночи по вегасскому времени что было пять утра по атлантскому, и дочь взяла трубку после второго гудка, что означало что она не спала или спала очень чутко, и они говорили сорок минут, и в конце дочь сказала что приедет на следующей неделе, и Деррик сказал что не надо, а дочь сказала что приедет, и Деррик снова сказал что не надо, и дочь сказала «папа, я приеду» — таким голосом каким говорят когда решение уже принято и обсуждается только для видимости.
— Ты рад? — спросил Соколов.
Деррик долго не отвечал, и Соколов уже думал что он не ответит, но потом Деррик повернулся к нему и на его лице было выражение которое Соколов не мог точно назвать — что-то между облегчением и страхом и ещё чем-то третьим, для чего у него не было слова ни по-русски ни по-английски, что-то про человека который очень долго нёс что-то тяжёлое в одиночку и которому только что сказали что можно поставить, что кто-то подойдёт и поможет, и он и хочет поставить и не знает как это сделать не уронив.
— Напугался, — сказал Деррик наконец, — вот что я почувствовал. Напугался что она едет. Что она меня увидит.
— Она знает где ты живёшь?
— Теперь знает.
Соколов думал про это долго после того как Деррик ушёл, про то что самое страшное в их разговоре было не что дочь едет, а что Деррик сказал «что она меня увидит» — не «увидит туннель» или «узнает как я живу», а именно «меня», как будто за два года в туннеле он стал кем-то кого стыдно показывать собственному ребёнку, как будто место где он спит определяет кто он такой, как будто Деррик с ящиком инструментов, который чинит чужие спиртовки и слушает джаз по маленькому приёмнику и приносит суп от Catholic Charities — это не тот Деррик которого достаточно.
Достаточно. Вот слово которое я не слышал здесь ни разу. Ни от кого. Ни про кого.
✦
Вечером он вышел на Strip один, без пакета для банок, просто так — впервые за две недели вышел не за ресурсом и не по маршруту, а потому что хотел пройтись, что само по себе было настолько новым желанием что он некоторое время стоял у входа в туннель и проверял — точно хочет, не придумывает — и да, хотел, и пошёл.
Strip вечером был другим чем утром — не лучше и не хуже, просто другим, ярче и громче и с другими людьми, туристы с коктейлями в пластиковых стаканах в форме Эйфелевой башни, молодые пары которые останавливались у каждого казино чтобы сфотографироваться, компания мужчин лет сорока в одинаковых футболках — мальчишник, судя по всему, один из них нёс надувную корону и смотрел на мир с выражением человека которому сегодня можно всё, и Соколов шёл мимо всего этого и думал про слоган, про «что случилось в Вегасе — остаётся в Вегасе», и про то что для этих людей в одинаковых футболках слоган работает как обещание свободы, как разрешение выдохнуть и стать кем-то другим на три дня, и что это честное желание, и что плохого в нём нет, и что он сам бы хотел иногда такого — просто выдохнуть и стать кем-то другим на три дня.
Только у него это получилось слишком буквально.
Он засмеялся — коротко, удивлённо, на ходу, и несколько туристов посмотрели на него с тем лёгким беспокойством с каким смотрят на человека который смеётся один на улице без видимой причины, и он не объяснял, потому что объяснение заняло бы слишком долго и всё равно не было бы понято, и пошёл дальше, мимо Caesars Palace и мимо Mirage и мимо туристической пары которая фотографировала таксофон как будто таксофон был произведением искусства, которым он, возможно, и был.
У Treasure Island он остановился у витрины сувенирного магазина и долго смотрел на открытки которые там продавались — виды Вегаса, неон, казино, пустыня на закате — и думал про то что каждый из этих видов был настоящим и каждый из них был иллюзией одновременно, потому что на открытке нет туннеля, нет Деррика с термосом, нет Мэй с ёлочной игрушкой, нет Антуана который слушает джаз и не говорит ничего, нет Пита который в день sweep встал и взял документы из-под матраса и пошёл потому что кто-то сказал слово «конкретное», нет Люсии которая меняет специи и продолжает приходить пять лет после того как сын уехал в Финикс, и без всего этого открытка была красивая и точная и совершенно неправда.
Мой роман про то что под этим городом — буквально, физически под ним — живут люди у которых всё осталось.
Мысль пришла по-русски и он даже не сразу понял откуда она — не его мысль, не из его головы, скорее как будто кто-то написал это где-то и он прочитал, или как будто это была правда которую он знал давно но формулировал только сейчас, стоя у витрины с открытками в тёплом вечернем воздухе Лас-Вегаса.
Он купил открытку — один из видов, фонтан Bellagio в ночной подсветке, вода золотая и синяя — и попросил у продавца ручку, и написал на обороте два слова, по-русски, которые продавец не смог бы прочитать и которые не предназначались никому конкретному, просто нужно было написать:
Я здесь.
Он не отправил открытку — опустил её в карман рядом с тетрадью, рядом с ножом, рядом с ёлочной игрушкой Мэй которую она попросила его подержать ещё в день sweep и так и не забрала — и пошёл обратно к туннелю, мимо неона и мимо фонтанов и мимо людей для которых этот город был праздником, и чувствовал как под ногами асфальт, а под асфальтом бетон, а в бетоне туннель где Деррик, наверное, уже спит и завтра позвонит дочери ещё раз, или не позвонит, но она едет, она уже едет, и это не отменить.
Арка первая закрылась звонком в шесть тридцать утра двенадцатого марта, двадцатью двумя минутами про плавание и скейт и математику, словом «просто так» из уст мальчика который не знал что учит этим словом взрослого мужчину пятидесяти лет, и двумя строчками в чужой тетради — одна по-русски, одна по-английски, обе про одно и то же: туннель не конец, туннель это место где узнаёшь кто ты когда всё остальное уже отняли.
Арка вторая начиналась вот так: человек идёт по Strip вечером без маршрута и без задачи, с открыткой в кармане на которой написаны два слова которые некому отправить, и думает о том что Деррик напугался потому что дочь его увидит, и что слово «достаточно» здесь никто не говорит, и что это надо менять — не знает ещё как, не знает ещё что именно, но знает точно что надо, и это знание тихое и твёрдое и совсем не похожее на те знания которые он привык называть этим словом.
Туннель встретил его темнотой и запахом и капелью которую он давно перестал замечать, и всё это было на месте — и Деррик спал, и Мэй спала, и Антуан лежал в своей нише с наушниками из которых едва слышно вытекал какой-то ритм, и Соколов лёг на спальник и закрыл глаза и подумал последнее что подумал перед сном: завтра надо поговорить с Питом про документы, потому что у Пита в пакете было что-то государственное и государственное не должно лежать просто так, государственное должно работать, и если оно не работает то это задача, а задачи он умеет решать, это у него никуда не делось.
Только теперь я решаю их не потому что это мой KPI. А потому что это Пит.
Разница небольшая. Но она меняет всё.