Глава 12
Тело помнит то, что разум отпустил.
Он проснулся от того что плакал.
Не просыпался с плачем — именно проснулся от него, как просыпаются от чужого звука в комнате, потому что плач шёл откуда-то изнутри тела и снаружи одновременно, тихий, совершенно беззвучный если смотреть со стороны, но физически ощутимый — грудь сжата, горло перехвачено, щёки мокрые, и всё это происходило уже несколько минут до того как сознание включилось и начало регистрировать происходящее.
Соколов лежал на спальнике в темноте туннеля и не двигался, потому что первая мысль была такой: если он не двинется, может это остановится само, может это просто физиология, обезвоживание или давление или что-нибудь ещё из того длинного списка объяснений которые он использовал всякий раз когда тело делало что-то чего он не понимал. Но плач не останавливался — он шёл сам по себе, без намерения, без причины которую Соколов мог бы назвать, равномерный и глубокий как дыхание, и это было страшнее всего остального с ним происходившего, страшнее чужого лица в разбитом стекле и страшнее первого утра в туннеле, потому что тогда было его тело которое вело себя неправильно, а сейчас было его тело которое вело себя совершенно правильно — только не для него.
Это не моё.
Мысль пришла спокойно и от этого спокойствия стало ещё хуже, потому что она была точной: это не его горе и не его плач, это что-то из глубины тела, из той части которая предшествует словам и решениям, из той части где живёт всё что человек не позволил себе прожить вслух — и Ry не позволил себе очень много, Соколов это уже знал из тетради и из телефона и из двадцати трёх секунд звонка четыре месяца назад, и теперь всё это выходило само, ночью, пока тот кто обычно держит контроль спал.
✦
Он сел.
Туннель был тёмным — не абсолютно, полоска света от далёкой решётки давала ровно столько чтобы видеть силуэты: Деррик справа, ровное дыхание, неподвижный, спит; Мэй дальше, у стены, тоже тихо; где-то в темноте Антуан. Никто не проснулся. Плач был беззвучным — снаружи, только внутри он звучал так громко что Соколов не понимал как можно его не слышать.
Он сидел и ждал пока пройдёт, и оно не проходило, и он попробовал то что делал всегда в кризисе — дышать методично, считать вдохи, выравнивать — и это не работало потому что тело не хотело выравниваться, тело хотело чего-то другого, тело хотело чего-то чего Соколов не умел дать и не знал как назвать.
Что тебе нужно.
Вопрос был задан внутрь, в темноту тела, туда где жило то что осталось от Ry — не к нему, Соколов не был уверен что там есть кто-то кто слышит вопросы, скорее к самому пространству, к той пустоте которая образовалась когда человек позволил себе исчезнуть на белой плайе под октябрьским небом.
Ответа не было. Но что-то сдвинулось — тело повернулось, рука потянулась к коробке с вещами, пальцы нашли тетрадь раньше чем Соколов успел решить что ищет тетрадь, и он сидел в темноте с тетрадью в руках и не открывал её, просто держал, и через несколько минут — медленно, как уходит волна — плач стал тише, грудь отпустила, горло разжалось.
Тетрадь. Он искал тетрадь.
Соколов сидел с закрытой тетрадью в темноте и думал про playa — про то что он читал в браузере библиотеки, про описания октябрьской плайи после фестиваля, белое высохшее озеро, щелочная пыль которая оседает на всём, горизонт без единой точки опоры, небо которое не помнит тебя — и про то что Ry поехал туда уже сломанным, с работой которой нет и деньгами которых нет и сыном который в Аризоне и женой которая говорит «сначала поговори с адвокатом», и что playa не сломала его, она просто была местом где он наконец перестал держаться, где отпустил, где позволил себе раствориться в белом и ветре и тишине которая больше любого города.
И что-то там, на плайе или после неё, в тех неделях cleanup crew когда все уехали и остались только они и пыль и пустое небо — что-то в Ry закрылось. Не умерло. Закрылось. Ушло вглубь туда куда не достают слова и решения и планы на двенадцатое марта, туда где живут только рефлексы и тело и ночной плач который никто не слышит.
✦
Соколов открыл тетрадь.
В темноте он не мог читать — видел только белые страницы и тёмные строчки, без слов, просто как факт что они есть — и листал медленно, ощущая пальцами как бумага чуть другая на тех страницах где писал карандаш, чуть вдавленная, как будто Ry нажимал сильнее чем нужно, как будто хотел чтобы слова остались не только на поверхности но и в самой бумаге, в её структуре, навсегда.
Он думал про то что Ry где-то здесь. Не метафорически — буквально, в этом теле, глубоко, в той части где живёт то что не имеет имени. И что они существуют в одном пространстве: Соколов снаружи, управляет, принимает решения, звонит Джейкобу, разговаривает с Дерриком; Ry внутри, молчит, иногда плачет ночью, иногда тянет руку к тетради раньше чем успевает проснуться сознание.
И что Соколов не знает что будет если Ry проснётся по-настоящему.
Что будет если он захочет обратно.
Это был вопрос который Соколов не задавал себе две недели — не потому что боялся ответа, а потому что был занят выживанием и потому что вопрос казался абстрактным, далёким, не срочным. Теперь, в три часа ночи, с мокрыми щеками которые не его и с тетрадью в руках которая не его, вопрос перестал быть абстрактным.
Ry написал на последней странице перед тем как уехать на playa: «если ты когда-нибудь найдёшь это — знай что я думал о тебе даже когда не звонил». Это было написано Джейкобу. Но это было написано и себе — напоминание что он существует, что он думает, что он здесь даже когда его не слышно.
Я думал о тебе. Особенно когда не звонил.
Соколов сидел с тетрадью и чувствовал как что-то в нём — не мысль, не решение, что-то предшествующее словам — говорит ему что нужно быть осторожным. Не с туннелем, не с sweep, не с деньгами. С Ry. С тем что в нём есть кто-то ещё, и этот кто-то не исчез, он просто очень устал, и усталость не то же самое что отсутствие, и иногда усталые люди просыпаются.
✦
Он лежал обратно на спальник и смотрел в темноту потолка и слушал как туннель дышит — капель, машины далеко наверху, ровное дыхание Деррика, что-то тихое из наушников Антуана — и думал про то как они с Ry похожи, не только датами рождения сыновей и ножами от отцов и спрятанными стихами, но и этим: оба умели исчезать внутрь себя когда становилось слишком много. Ry исчез на playa и не вернулся. Соколов всю жизнь исчезал в работу, в отчёты, в структуру, в следующий квартал — и тоже не возвращался, просто его отсутствие было аккуратно одето в костюм Tom Ford и ехало на совещания.
Два человека которые научились не быть дома. Просто разными способами.
Щёки к этому времени высохли. Плач ушёл туда откуда пришёл — в глубину, в темноту, в ту часть тела где Ry лежал и молчал и иногда ночью вспоминал что у него есть тетрадь и что тетрадь надо держать рядом. Соколов убрал тетрадь под подушку — не в коробку, под подушку, поближе — и закрыл глаза.
Он думал что не уснёт, но уснул быстро, и сон был странным — не страшным, просто странным: он шёл по playa, белая пыль, горизонт везде одинаковый, ни звука кроме ветра, и знал во сне что ищет кого-то, и не находил, и это было не ужасно а просто очень тихо, такая тишина которая бывает когда человек ушёл из комнаты и ты не уверен вернётся ли, и ждёшь, и комната пустая, и ветер.
Утром он проснулся раньше всех, в четыре сорок, и первое что сделал — проверил рукой под подушкой. Тетрадь была на месте. Он не знал зачем проверил — просто проверил, как проверяют нож в кармане, как проверяют что дверь закрыта, как делают то что тело решило делать раньше чем голова успела возразить.
Деррик проснулся в пять, увидел что Соколов не спит, ничего не спросил — только кивнул и начал возиться с термосом, и этот кивок был правильным, потому что иногда человеку не нужно чтобы спрашивали, иногда достаточно что кто-то рядом и тоже не спит и тоже начинает утро, и это само по себе уже что-то.
— Деррик, — сказал Соколов, пока вода грелась.
— М.
— Ry когда пришёл сюда — как он выглядел.
Деррик помолчал, не потому что не помнил, а потому что думал как сказать точно.
— Как человек которого долго не было дома, — сказал он наконец. — Не бездомный. Именно не-до-ма. Ты понимаешь разницу?
Соколов понял.
— И потом?
— Потом ещё дальше ушёл. К ноябрю уже почти не говорил. Сидел, смотрел. Иногда брал тетрадь — я видел, он думал что не видно — и просто держал, не открывал даже, просто держал и смотрел в стену.
Соколов смотрел на термос из которого Деррик наливал кофе и думал про то что Ry держал тетрадь не открывая — так же как он сам только что держал её в темноте, не читая, просто как доказательство что она есть, что что-то есть, что не всё ушло в белое и ветер.
Он искал себя. В тетради. Как я сейчас ищу его.
Деррик протянул ему кружку. Соколов взял. Кофе был горячим и плохим и именно таким каким должен быть кофе в пять утра в туннеле под Лас-Вегасом когда ночью плакал чужими слезами и не знаешь что будет когда тот кому они принадлежат решит вернуться.
За стенами туннеля начинался новый день — он слышал это по тому как изменился звук машин наверху, по тому как полоска света из решётки стала чуть светлее, по тому как где-то снаружи кто-то закричал что-то неразборчивое и весёлое, утренний рабочий наверное, начало смены, обычный день для всех кто живёт над туннелем и не знает что под ними.
Соколов пил кофе и думал про Ry — не как про загадку которую надо решить и не как про проблему которую надо картировать, а просто думал, как думают про человека которого начинаешь понимать, медленно, не через факты а через то как его рука тянется к тетради в темноте и как он плакал тихо чтобы никто не слышал и как он уехал на playa потому что больше некуда было и потому что там небо которое не помнит тебя, и думал про то хорошо это или плохо — что небо не помнит — и решил что это зависит от того хочешь ли ты чтобы помнили или хочешь наконец перестать быть тем кого помнят и стать кем-то ещё.
Он хотел перестать. Я хочу начать. Мы живём в одном теле и хотим противоположного.
Это была мысль которую он не знал как держать, она была слишком большой для утра и для кружки плохого кофе и для туннеля просыпающегося вокруг него — Мэй уже зашевелилась у своей стены, Антуан снял наушники и смотрел в потолок с выражением человека который тоже не очень спал — и Соколов решил что не будет её додумывать сейчас, что некоторые мысли надо оставить незакрытыми, пусть лежат открытыми как вопрос, потому что закрытый вопрос перестаёт работать, а этот вопрос должен работать, он важный, может самый важный из всех что у него сейчас есть.
Он встал, убрал кружку, проверил нож в кармане, проверил тетрадь под курткой — взял с собой, не в коробку — и пошёл к выходу, потому что утро начиналось и банки на Strip ждать не будут, и это тоже была правда, маленькая и совершенно реальная правда рядом с большой и пока неразрешённой, и обе были настоящими, и с обеими надо было как-то жить.